50 лучших документальных книг о приключениях и путешествиях

В блоге The Adventure Blog пробегала ссылка на подборку пятидесяти лучших документальных книг о приключениях и путешествиях. На самом-то деле, не все они документальные, но среди них очень много достойных прочтения вещей, я не удержался и начал переводить аннотации. В конце концов, правда, написал свои собственные. Я читал не все книги, конечно, но о нечитанных постарался узнать побольше и пересказать. В тех случаях, когда есть русский перевод, я дал ссылку.

Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий. Василий Голованов

Книги о путешествиях трудно писать. Можно писать по принципу «пишем, что наблюдали, а что не наблюдали, то не пишем» и получить бортовой журнал. Он тоже может быть интересен, как, например, интересны дневники путешествий Крузенштерна, но это не литература. Можно писать не столько о том, что видишь, сколько о своих переживаниях во время путешествия, как это сделали, например, Робин Дэвидсон и Шерил Стрэйд. Робин Дэвидсон в 1977 году совершила одиночное путешествие на верблюдах через австралийские пустыни и написала книгу Tracks (в русском переводе «Путешествия никогда не кончаются»). В 2013 году по этой книге сняли неплохой одноименный фильм. Шерил Стрэйд в 1994 году совершила поход по Pacific Crest Trail — очень известному пешему туристическому маршруту длиной больше 4000 километров. Стрэйд прошла меньше половины, но сочла, что на книжку хватит. И Стрэйд, и Дэвидсон больше рассказывают о своей жизни, о том, как им тяжело и как их никто не любит, чем о тех местах, где они были. А есть еще книги о путешествиях, где авторы перечисляют всех путешественников, побывавших где-либо. В таком-то году такой-то прошел таким-то маршрутом, а через три года такой-то дошел до такой-то высоты.

В хорошей книге о путешествиях должно быть все это, и география, и история мест, о которых идет речь, и события, произошедшие в пути, все это должно быть отражено в незаурядной личности автора, и плюс ко всему — книга должна быть хорошо написана. «Остров» — хорошая книга о путешествиях, и это не просто книга о путешествиях. Скорее, это о взаимоотношениях человека с местом.

Сергѣй Петровичъ Лисицынъ, Русскiй Робинзонъ. Разсказъ Николая Сибирякова

Снежный Человек Федор Эдуардыч выложил в ЖЖ прелюбопытную литературную штучку Русский робинзон: потрясающая реальная история 1847 года.

В 1847 году 24-летний дерзкий столичный хлыщ, потомственный дворянин, отставной гусар Сергей Лисицын ступил на палубу корабля под Андреевским флагом, стремясь попасть в Америку. Был принят в офицерской кают-компании дружелюбно, но в пьяном виде наговорил дерзостей командиру корабля и стал подбивать матросов на мятеж. Капитан приказал скрутить подстрекателя, завязать глаза и высадить на пустынный берег, с запиской…

Когда арестант освободился от пут и сорвал повязку с глаз, на горизонте он увидел уходящий корабль. Благородный капитан оставил ему чемодан с одеждой, три пары сапог, тулуп (Охотское море – не тропический океан), пару пистолетов, шашку, кинжал, запас сахара и чая, золотые карманные часы, складной нож, пуд сухарей, две фляги с водкой, чистые записные книжки, бритвенный прибор, огниво, запас спичек и даже 200 гаванских сигар.

Ко всему этому прилагались отличное ружьё с 26 зарядами и записка командира корабля: «Любезный Сергей Петрович! По Морскому уставу вас следовало бы осудить на смерть. Но ради вашей молодости и ваших замечательных талантов, а главное, подмеченного мною доброго сердца я дарю вам жизнь… Душевно желаю, чтобы уединение и нужда исправили ваш несчастный характер. Время и размышления научат вас оценить мою снисходительность, и если судьба когда-нибудь сведёт нас снова, чего я душевно желаю, то мы не встретимся врагами. А. М.».

…

…В 1857 г. писатель Александр Сибиряков встречался с гостеприимным хозяином медных и золотых приисков в Приамурье Сергеем Лисицыным. Залежи медной руды и золота тот когда-то нашёл, будучи в одиночестве. Он был назначен правительством ещё и управляющим этими землями. Василий «Пятница» был при нём. Его сын учился в Московском университете.

А в Петербургском университете за счёт Лисицына учились оба сына командира корабля, который когда-то высадил смутьяна-гусара на пустынный берег. Став богатым человеком, Сергей Лисицын нашёл старика, проводил его в последний путь и взял на себя все заботы о его детях.

Насколько я понимаю, это вовсе не реальная история, а вполне художественное произведение: Сергѣй Петровичъ Лисицынъ, Русскiй Робинзонъ, разсказъ Николая Сибирякова. Изданiе второе, Москва 1876, типографiя В.Готье». Есть издание «Воениздата» 2005 года в современной орфографии, выложено на Флибусте в fb2.

В диких условиях. Джон Кракауэр

Нечасто получается так, что я сначала смотрю фильм, а потом читаю книгу, по которой этот фильм поставлен. В этот раз получилось еще необычнее — после книги я еще раз пересмотрел фильм. Очень уж меня эта история задела.

Начиналась она с книжек:

Маккэндлесс влюбился в Джека Лондона еще в детстве. Пылко проклиная устройство капиталистического общества, славя первобытную природу, защищая простой люд, Лондон словно повторял мысли Маккэндлесса. Завороженный красочными описаниями жизни на Аляске и Юконе, Маккэндлесс без конца перечитывал Зов предков, Белый клык, Развести костер, Северную одиссею и Шутку Порпортука. Он был настолько очарован этими историями, что, казалось, напрочь забывал, что они были литературным вымыслом, конструктами воображения, скорее, описанием романтических представлений Лондона о жизни в субарктической глуши, чем изложением реальных фактов о такой жизни. Маккэндлесс будто намеренно закрывал глаза на тот факт, что сам Джек Лондон провел на севере всего одну-единственную зиму и в сорокалетнем возрасте покончил с собой в своем калифорнийском поместье жалким, разжиревшим безнадежным пьяницей, влачившим полурастительное существование, не имевшее почти ничего общего с воспетыми им идеалами.

А закончилась печально:

В апреле 1992 года юноша из обеспеченной семьи с Восточного побережья добрался автостопом до Аляски и в одиночку ушел в дикую местность к северу от горы МакКинли. Четыре месяца спустя его разложившееся тело было найдено охотниками на лосей.

Рассказе о пешем путешествии по России... Джон Кокрен. Часть 2

Часть первая была тут: Рассказ о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Джон Кокрен.

Итак, Джон Дандас Кокрен отправился в путь из Лондона, переправился в Дьепп и начал путешествие из Франции (Испанию и Францию он прошел пешком еще раньше). Руан и Париж показались ему скучными (возможно, из-за недостатка средств, предполагает он). Германия была негостеприимной и неухоженной. Перейдя границу Российской империи, Кокрен не сразу увидел перемены, Прибалтика была чем-то похожа на Германию. И только добравшись до Петербурга, он видит, наконец, что приехал в другую страну.

Во время моего трехнедельного пребывания в Петербурге я был очень гостеприимно принят несколькими британскими купцами. Я проводил свободное время, гуляя по столице и осматривая ее чудеса, и хотя я опускаю их описание, как задачу, превосходящую мои способности, я должен сказать, что ни один город не сравнится с Петербургом по внешнему великолепию. Большие, прямые, параллельные улицы, богатые общественные здания в разных архитектурных стилях, многочисленные императорские и частные дворцы, отличные мостовые для повозок и пешеходов, несколько прекрасных каналов, проходящих по всему городу и по которым перевозят грузы, причиняющие неудобство на дорогах, совершенная чистота во всех отношениях, колоссальное количество церквей и, наконец, прекрасная река, омывающая лучшие причалы в Европе.

Из Петербурга он отправился через Новгород, Тверь, Москву и Владимир в Нижний Новгород. По дороге его впечатлила жизнь крестьян:

Состояние крестьянства здесь намного превосходит состояние того же класса в Ирландии. В России продовольствие изобильно, качественно и дешево, тогда как в Ирландии оно скудно, плохо и дорого, поскольку лучшая его часть вывозится из страны, а в России местные условия делают экспорт не стоящим усилий.

Хотя, конечно, «это правда, что среди природных богатств крестьянин получает очень маленькое вознаграждение за очень тяжелый труд».

Сравнение с Ирландией он завершает с юмором:

Упомянув Ирландию в сравнении с Россией, я должен заметить, что обе страны вполне могут посоперничать друг с другом в древней и дикой добродетели гостеприимства.

От встреченных иностранцев он тоже слышит множество положительных отзывов о стране и ее обитателях. Один француз, оставшийся в России после Бородинской битвы, стал учителем и особенно отмечал талантливость русских в учении, «как в качестве учеников, так и учителей».

Из этнографических наблюдений повеселило это: В России могут сделать все, что угодно, если приказ сопровождается всемогущим «kacknee bouid», которое буквально означает «как-нибудь», но обычно используется в смысле «надо сделать».

Москву Кокрен называет «великолепной и богатой, гротескной и нелепой, величественной и неприглядной».

В Торжке он навестил очаровательную юную вдову, сестру капитана Василия Михайловича Головнина. Надо заметить, что Кокрен, будучи морским офицером, был прекрасно осведомлен о путешестиях русских моряков вообще, и о путешествии бедняги Головнина в Японию в частности. Впрочем, книга Головнина была издана на многих языках еще в 1816 году, так что Кокрен вполне мог ее читать. Словом, вдова оказалась настолько мила, что путешествие Кокрена вполне могло закончиться в Торжке. К счастью, не кончилось.

Из Нижнего Новгорода он отправился в Казань, Пермь, Красноуфимск, Екатеринбург и Тобольск. В Красноуфимске его даже встречала делегация местных жителей, которые просили его задержаться у них на пару дней, чтобы они могли устроить обед в честь первого английского путешественника в их городе.

Перевалив через Урал, Кокрен сразу обратил внимание на разницу с Европейской частью России:

Достигнув азиатского склона Уральских гор, я не мог не заметить, что обитатели деревень здесь значительно воспитаннее, гостеприимнее и даже чище одеты. И ни в коем случае они не соглашались принять плату за пищу, которую я у них приобретал. Стоило войти в дом (коттедж, называет его Кокрен. DM), как передо мной без всякой просьбы ставили тарелку щей, мясо, молоко и хлеб. И никакие мои мольбы не могли заставить хозяев принять плату сверх трубки табака или стакана водки. Словом, чтобы более не беспокоить местных жителей, я был вынужден передать мой отощавший кошелек на попечение моего заплечного мешка, отказавшись от пошлого и антиобщественного обычая платить за еду.

Но даже в Сибири попадались, конечно, и очень бедные русские деревни. По меткому замечанию Кокрена, «русская леность побеждает даже самые благоприятные условия для труда». Иногда он пишет что-то вроде: «Деревни здесь были многочисленны, но жалки до крайности, кроме тех, что были населены татарами». Посетив военную школу в Иркутске, Кокрен говорит: «Поистине достойно сожаления, что в России процветает так мало того, что не имеет касательства к военным делам». Впрочем, с военными тоже все непросто. Говоря об одной из крепостей, Кокрен цитирует некоего Георгия: «Попытка штурма такой крепости была бы в высшей степени опасна, поскольку любой, взобравшийся на мощную деревянную стену, рисковал тут же рухнуть наземь вместе с ее обломками».

Мне, как лингвисту-любителю, было любопытно узнать, каким образом путешественник осваивал незнакомый язык:

Я уже знал, что «kchorosho» по-русски означает «хорошо», но еще не знал, что «плохо» будет «kchudo». Мой хозяин был человеком прямолинейным и рассуждал о том, что неправильно и неприлично путешествовать так, как я. Понять его я не мог, поэтому уже собирался уходить, но он настаивал на том, что я должен остаться, пока не пойму, что значит «kchudo». Моя непроходимая тупость воздвигла между нами стену непонимания, но она была разрушена легким ударом по моей щеке, сопровождаемым словом «kchudo» и поцелуем в другую щеку со словом «kchorosho».

К сожалению, далеко в изучении русского языка он так и не продвинулся, поэтому рекомендовать эту методу не могу. Сам Кокрен посмеивался над своей неспособностью выучить русский:

Вот образец моего глубокого понимания русского языка. Прибыв в деревню, я спросил, как она называется, и, как это часто бывает, она носила имя «Malaya Derevenya», что я немедленно перевел как «маленький доход» (little revenue). В данном случае имя было очень подходящим, поскольку деревня явно не могла оказать серьезную помощь финансам империи. Однако, частота, с которой мне попадались населенные пункты с таким названием, заставила меня заподозрить ошибку в переводе, что вскорости и подтвердилось, а я был пристыжен. Впрочем, я оказался в не такой уж плохой компании вместе с доктором Кларком, который, путешествуя по России, удивлялся тому, как петляет река Протока, которую он раз за разом вынужден был пересекать.

Поэтому гораздо чаще ему доводилось разговаривать на английском и особенно французском языках. Французский, как он выяснил, понимали везде, даже в самых глухих и заброшенных сибирских гарнизонах.

Довелось Кокрену, конечно, сталкиваться и с коррупцией. Впрочем, он уточняет: «Чтобы не быть неправильно понятым, считаю нужным и справедливым сказать моим читателям, что хотя взяточничество и коррупция существуют в России, я не думаю, что они превышают то, что мы видим в так называемых более цивилизованных странах. Продажность уважают во всех уголках света».

На Урале и уровень жизни не тот, что в Европе. Крепостные рабочие, работающие у богатого хозяина, могу получать очень неплохие деньги. Скажем, на екатеринбургских заводах Яковлева, по словам Кокрена, бригадир (overseer) получает до двух тысяч фунтов в год!

Для меня было неожиданностью, что о раскольниках у Кокрена сложилось неприятное впечатление. Их зачастую нахваливают, как образец истинной, но утерянной русской добродетели. Ну, как всегда в таких случаях, правда оказывается менее приятной. Раскольнические правила запрещали предоставлять чужакам пищу, очаг, воду и прочее, и вообще иметь с ними дело. Так они поступили и с Кокреном, отказав ему в помощи. «Они считаются хорошими земледельцами, славятся трезвостью и трудолюбием, не пьют спиртное и не курят табак. Между собой они добры и дружелюбны, прекрасные мужья и отцы. А с остальным миром они обходятся так же, как со мной». Причем это относится не только к тем раскольникам, которых он встретил около Владимира, но и к сибирским: «За рекой Колывань находится романтически выглядящая местность, навеленная дикими раскольниками, которым, видимо, было любопытно узнать, как далеко я смогу пройти без пищи».

Очень понравился Кокрену Тобольск. «Тобольск это не то место, где дозволено оставаться сосланным преступникам, здесь живут только высланные по политическим причинам. А поскольку никакая страна дураков по политическим причинам не высылает, то Тобольск благодаря этому обстоятельству оказывается цивилизованным и высокообразованным городом».

В Сибири он все реже ходит пешком и все чаще вынужден пользоваться лошадями, а потом — оленями и собаками. Кроме того, в этих местах одному путешествовать не с руки, поэтому местные власти часто отправляют с ним какого-нибудь казака, чтобы помогал и обеспечивал безопасность. Чаще всего эти казаки оказались не только бесполезными, но даже вредными попутчиками Кокрену. Во-первых, они были пьяницами и лентяями. Во-вторых, если им не хотелось никуда ехать, они запросто могли делать мелкие пакости, чтобы вынудить путешественника повернуть назад или свернуть в нужную им сторону (обычно это был ближайший кабак). В-третьих, у них были плохие отношения с местными народами, что тоже не помогало поездке:

Казаки демонстрировали свою власть над бедными тунгусами в такой манере, которая причиняла мне такую же боль, как если бы то же насилие причинялось по отношению ко мне. Дух деспотизма, характеризующий казаков — позорен; он гораздо сильнее пугает бедных аборигенов, чем власть генерал-губернатора. Мне кажется, что они черпают свою власть скорее из привычки, чем из закона. Без казаков нельзя обойтись, они — неизбежное зло. Ни один чиновник, будь то хоть сам генерал-губернатор, без их помощи не может ничего — нельзя купить лошадей или еду, нанять людей, отдать приказ, привести в исполнение наказание, отправить курьера, словом, казак в Сибири — это всё, и потому его все боятся.

По дороге из Якутска в Нижнеколымск Кокрен заехал в городок с названием Зашиверск. Его неприятно поразила заброшенность: «Из всех мест, носящих название города, которые я видел, это – самое унылое и безотрадное». Во всем городе тогда было всего восемь жителей. Причиной тому, как я потом выяснил, отчасти была эпидемия оспы за несколько лет до приезда Кокрена, от которой умерли почти все. Еще лет через двадцать последовала еще одна эпидемия и после этого город окончательно опустел. Сейчас от всего города осталась одна деревянная церковь, да и та была перевезена в Новосибирск, где работает памятником. Так что судьбу города Кокрен предвидел точно. «Тот, кто решил или предложил поставить город в этом месте, заслуживает наказания, но, конечно, не настолько сурового, как быть назначенным его градоначальником».

Говоря о положении аборигенов, Кокрен сожалеет о грубости сборщиков налога-ясака:

Он сказал, что размер ясака невелик, а вот способ, которым его собирают, порочен. Дань они охотно заплатили бы императору, но сборщики налогов забирают ее грубой силой, а они терпят это, чтобы избежать придирок и тяжб.

...

Целесообразен ясак или нет, остается под вопросом, возможно, прямое налогообложение товаров, покупаемых якутами и другими аборигенами, было бы выгоднее, но в любом случае нынешняя система крайне подвержена несправедливости и ограблению.

Впрочем, в разговоре с вождем одного из местных племен Кокрен попытался объяснить тому, что его участь не так уж и плоха:

Он был немало удивлен, когда я сказал ему, что он платит не такие уж большие налоги по сравнению с другими странами. Я сказал ему, что в Англии, кроме множества налогов, он еще не имел бы права стрелять уток без разрешения, и даже если бы он стрелял их у себя во дворе, он не мог их съедать. Сочтя, что он мне не поверил, я рассказал ему еще, что у него не было бы права иметь в доме окон больше некоторого числа, а иначе он платил бы еще дополнительный налог. Эти два примера полностью примирили его с его правительством.

О сибиряках и Сибири Кокрен пишет с симпатией:

Что же касается образования и нравов уроженцев Сибири, они определенно равны, если вообще не превосходят нравы жителей европейской части России. Население ее не превышает двух с половиной миллонов человек, половина из которых аборигены, и они разбросаны по стране, из территории которой на каждого из них приходятся личные три квадратные мили. Продукты и одежда тут дешевы, налоги неизвестны, климат здоров — что еще нужно человеку? Я посмотрел в последний раз на восток, полный благодарности за многие знаки уважения и за доброту, полученные из рук этих гостеприимных людей.

Чем-то это напомнило мне фразу из книги канадского писателя Хью Макленнана «Семь рек»: «Здесь живешь как джентльмен. Здесь можно охотиться и ловить рыбу, не выходя из дома. Это счастливая страна». Эти слова были сказаны человеком, поселившимся в Канаде в жалкой хибаре на реке Сент-Джон, ему этого было достаточно для счастья.

На Камчатке Кокрен провел одиннадцать месяцев. Он отлично изучил этот полуостров и оставил подробное описание и тамошних земель, и народов. Он был вхож в самые разные общества, от высшего света и до хижин местных рыбаков. Он слышал много рассказов о знаменитом авантюристе Морице Августе Беньовском, который, будучи сослан на Камчатку, поднял бунт, захватил корабль и отправился на Мадагаскар, чтобы там основать первое в мире справедливое государство пиратов. Кокрен даже встречался с кем-то из тех, кто знал Беньовского. У генерал-губернатора Рикорда он познакомился с его приемной дочерью, камчадалкой Ксенией, и женился на ней. Вместе с ней в 1823 году он отправился в обратный путь в Лондон.

Если выписать самые заметные населенные пункты, через которые проходил Кокрен на своем пути, получится примерно такая цепочка: Дьепп - Руан - Париж - Саарбрюккен - Франкфурт - Лейпциг - Берлин - Данциг - Кенигсберг - Мемель - Митава - Рига - Нарва - Санкт-Петербург - Новгород - Вышний Волочок - Тверь - Москва - Владимир - Павлово - Нижний Новгород - Чебоксары - Казань - Пермь - Красноуфимск - Екатеринбург - Тюмень - Тобольск - Ишим - Омск - Барнаул - Томск - Ачинск - Красноярск - Нижнеудинск - Иркутск - Олекминск - Якутск - Зашиверск - Нижнеколымск - Оймякон - Охотск - Петропавловск-Камчатский. Обратный путь почти повторяет маршрут с запада на восток, за исключением поездки в Нижнеколымск. На обратном пути Кокрен, видимо, уже очень уставший, несколько чаще обращает внимание на грязные гостиницы, вымогательство на почтовых станциях, высокомерие начальства и тому подобное.

Кокрен мне пришелся очень по душе. Очень жаль, что Сперанский, будучи генерал-губернатором Сибири, так презрительно о нем отозвался: «Острота, бродяжничество, упрямство и вместе безрассудное легкомыслие и несвязность предприятий. Он кончит сумасшествием и, по моему мнению, есть уже и теперь помешан». Между прочим, сам Кокрен о Сперанском пишет очень хорошо: «О генерале Сперанском я могу только сказать, что никогда не встречал большего великодушия и добросердечия. В нем есть как доля любезности, так и некоторый дух благородства, который наполняет тех, кто его встречает, трепетом и почтением». Возможно, Сперанский, как человек, мыслящий государственно, пренебрежительно относился к людям, путешествующим из личных соображений, а не по делу, не знаю, но все равно он был несправедлив.

Так вот, Джон Кокрен мне симпатичен. Он положительно умен. У него хорошее чувство юмора, а главное — он и к себе относится с юмором. Он лишен предрассудков. Он, между прочим, хороший профессионал. Кажется, он добр. Во всяком случае, у него есть талант вникать в жизнь других людей и сопереживать им. Словом, это как раз тот случай, когда я горжусь, что мы с капитаном Кокреном работали на одну британскую корону.

PS. И, кстати, о еще одном поводе для гордости за Британию. На обратном пути Кокрен встретил в Москве интересного своего земляка, лейтенанта Холмена. Тот тоже собирался путешествовать по Сибири в одиночку, поэтому его интересовали все детали поездки Кокрена. Необычность замысла Холмена, однако, была в том, что он был слеп. Кстати, скорее всего, это его спутал с Кокреном М. Д. Бутурлин, чьи «Записки» цитировал в своей книге М. П. Алексеев (см. выше «некий эксцентричный и совершенно слепой англичанин Кокрен»). Потом, уже закончив читать дневник Кокрена, я выяснил в Википедии, что Холмен все-таки отправился в Сибирь, проехал изрядную ее часть, но в Иркутске был арестован по подозрению в шпионаже против Российско-Американской компании и выдворен из России. Книгу он тоже издал. Его многие считали странным. Кокрен не понял, зачем слепому ехать в путешествие, а Борис Акунин зло пошутил, назвав его «чудаком, который, будучи совершенно слепым, отправился в кругосветное путешествие и написал книгу о том, что он слышал, обонял и осязал в заморских странах». Зря он так. Холмен, между прочим, был известным ученым-натуралистом, членом Королевского общества и Линнеевского общества, на его труды о флоре Индийского океана ссылался Чарлз Дарвин.

Рассказ о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Джон Кокрен

Продолжая разговор, начатый на днях по поводу «Русских мореплавателей» Лялиной. Разговор получился очень длинный, поэтому я, пожалуй, разделю это статью на две части. Сегодня будет часть первая.

Итак, мы остановились на следующем:

Любопытный момент в путешествии Фердинанда фон Врангеля. Они зимуют в Нижне-Колымске и вдруг, уже зимой, в эту дыру на краю света приезжает англичанин: «...Врангель и его товарищи очень обрадовались, когда в декабре неожиданно прибыл английский пешеход Кокрен, которого привело в эти страны ненасытное любопытство». Чуть позже имя этого первого, наверное, туриста, добравшегося в такую даль, встречается еще раз:

«4 марта лейтенант Матюшкин выехал из Н.-Колымска на двух нартах. Сопровождали его казак-якут, знавший чукотский язык, и англичанин Кокрен. Последний расчитывал отправиться с возвращающимися из Островного чукчами на чукотский мыс, а оттуда в Америку».

Нет, вы представляете? Идет первая четверть девятнадцатого века. Пушкин в Одессе. Наполеон только что умер. Декабристы пока еще только закрывают Союз благоденствия и создают Северное и Южное общества. Александр I начинает закручивать гайки, создается тайная полиция. В Греции начинается восстание Ипсиланти. Неаполь и Сицилия заняты австрийцами. В Южной Америке блистает Боливар. А английский капитан, этакий классический невозмутимый тип с трубкой в зубах, кузен Филеаса Фогга, идет спортивным упругим шагом по Сибири и Чукотке, по местам, по которым и сейчас даже на автомобиле не проедешь. Шел-шел, дошел до конца света, там женился на камчадальской девушке и они вместе отправились домой, в Англию. Просто в голове не умещается. Между прочим, он иногда проходил за один раз 175-180 километров. Я не говорю «за один день», потому что в данном случае он шел 32 часа подряд: «последние тридцать два часа засвидетельствовали мой пешеходный подвиг — дистанцию в 168 верст или 96 миль — впрочем, я уже делал это в Португалии».

Вот что я смог найти о нем в русских источниках:

Джон Дундас Кокрен, офицер флота ее величества королевы Великобритании, рассорился с отцом, порвал с морской службой. Блудный сын и перекати-поле, он наудачу шел пешком из Петербурга по Сибири и Дальнему Востоку. Летом 1821 г. Кокрен очутился в Барнауле, где ему посчастливилось-таки встретить генерал-губернатора Сибири М. М. Сперанского, по чьей протекции он влился в состав экспедиции, шедшей к мысу Дежнева, в перипетиях своего маршрута он женился на сибирячке и вернулся в Англию, где издал книгу о своих скитаниях (1824 г.). Книга Кокрена, попав в Россию, оказалась как нельзя кстати в разгар эпохи романтизма, главный герой которой остро не принимает действительность и бежит от нее, отправляясь путешествовать по миру, подобно байроновскому Чайльд-Гарольду. Последнее, видимо, больше всего и интриговало: оба, и Байрон, и Кокрен, были родом с берегов Туманного Альбиона. Личность этого Кокрена, которого министр внутренних дел В. П. Кочубей метко прозвал «почетным бродягою», не случайно долго занимала русское общество, в частности пушкинский круг: обсуждали изданную им книгу, способ его путешествий, характер и качество сделанных им наблюдений.

В. В. Ведерников. Повседневная жизнь алтайской горной корпорации в воспоминаниях английских путешественников Дж. Кокрена , Ч. Котрэла и Л. Аткинсон

Ведерников явно преувеличивает роль случая и душевных метаний в путешествии Кокрена. Видимо, для пущей романтичности :)

Кохрэн (John Dundas Cochrane) - капитан английского флота, предпринял в 1820 г. "пешеходное" путешествие через Сибирь, которую прошел до Камчатки и обратно, впрочем большую частью не пешком, а пользуясь всеми средствами передвижения - в экипажах, верхом, на оленях, собаках и лодках, которые ему любезно предоставляли бесплатно.

Из Екатеринбурга он направился в Тобольск и через Тюкалинск и Омск в Семипалатинск, Усть-Каменогорск и до китайской границы на р. Иртыше; на обратном пути свернул от Убинской по тракту в Змеиногорск, посетил Колывань и Барнаул и через Томск и Красноярск прибыл в Иркутск, сплыл по Лене в Якутск, затем по Верхоянскому тракту в Средне- и Нижне-Колымск и на р. Анюй, обратно через Верхне-Колымск и Оймекон в Охотск, откуда переправился на Камчатку в Петропавловск; затем проехал по западному берегу полуострова через Большерецк в Тигиль, перевалил через горы в Еловку и Нижне-Камчатск и по р. Камчатке вернулся в Петропавловск; пробыв почти год на Камчатке, он переехал в Охотск, по тракту в Якутск и вверх по Лене в Иркутск, совершил поездку в Забайкалье, в Селенгинск, Нерчинск и Цурухайту на китайской границе, на обратном пути посетил Гуркинский горячий источник и Кяхту, а затем из Иркутска по тракту через Томск, Каинск, Омск, Ишим и Тобольск выехал за Урал.

Двухтомное описание этого путешествия содержит много наблюдений над бытом и нравами населения Сибири, рассказов о встречах и приключениях, но географические сведения очень отрывочны, рельеф охарактеризован слишком бегло и мало определенно, а геологические данные попадаются в виде исключения на очень немногих страницах.

В.А. Обручев, История геологического исследования Сибири. Период второй (1801-1850 годы)

На всех не угодишь. Кому что, а Владимиру Афанасьевичу не хватило геологических наблюдений :)

В начале 20-х годов в России заставил о себе говорить англичанин-путешественник не совсем обычного типа. Это был Джон Кокрен, совершивший "пешеходное" странствие из Петербурга на Камчатку через Сибирь, женившийся на сибирячке и по возвращении в Англию опубликовавший занимательную книгу о своих скитаниях (1824). Личность этого Кокрена, которого В. П. Кочубей метко прозвал "почетным бродягою", долго занимала русское общество, в частности пушкинский круг: обсуждали изданную им книгу, способ его путешествий, характер и качество сделанных им наблюдений {15}.

{15} Джон Кохрен (John Dundas Cochrane, 1780--1825) путешествовал по азиатской и европейской частям России в 1820--1823 гг.; прожил одиннадцать месяцев на Камчатке и здесь в 1822 г. женился. По возвращении в Англию он издал описание своих странствований: "Narrative of a pedestrian journey through Russia and Siberian Tartary, from the frontiers of China to the Frozen Sea and Kamtschatka..." London, 1824. Vols I--И. Ряд последующих изданий этой книги -- в Филадельфии (1824) и Эдинбурге (1824), а также ее переводов на немецкий (Веймар, 1825; Йена, 1825; Вена, 1826), голландский и шведский языки перечислен в каталоге "россики" ГПБ (т. 1, S. Petersbourg, 1873, No 813--823). После выпуска в свет книги о России Кокрен отправился в Америку, где и умер. Этот своеобразный путешественник-"пешеход" долго вызывал интерес и удивление русского общества. в. П. Кочубей подозревал его в шпионстве, что и высказал в одном из писем к М. М. Сперанскому ("В память гр. М. М. Сперанского", СПб., 1872, с. 506), а последний в письме к дочери из Барнаула давал ему следующую характеристику: "Здесь в Барнауле встретил я чудака Кохрана. Острота, бродяжничество, упрямство и вместе безрассудное легкомыслие и несвязность предприятий. Он кончит сумасшествием и, по моему мнению, есть уже и теперь помешан. Совсем неправда, чтоб он путешествовал пешком. Он благополучно нанимает лошадей и едет довольно покойно. Здесь купил даже и повозку; доселе он их переменял; вся особенность состоит только в том, что он один, без слуги, и отпустил себе маленькую рыженькую бородку. Добрый путь! Одна черта в его путешествии. Он был ограблен между Петербургом и Тосною и прошел половину Сибири, не потеряв ни одного волоса и хвалясь везде ласкою и гостеприимством. Я уверен, что пройдет и другую половину столь же покойно и безопасно" ("Письма Сперанского из Сибири к его дочери Елизавете Михайловне". М., 1869, с. 191--192). В книге "Исторические сведения о деятельности графа М. М. Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 год. Собраны В. Вагиным" (т. II. СПб., 1872) приводится много данных о Кокрене из бумаг Сперанского. Здесь находится, например, записка "О путешественнике Кокрене", составленная по донесениям, полученным сибирским ген.-губернатором из Якутска. Кокрен назван здесь "английской службы флота капитаном" и о нем рассказывается, что он в 1820 г. имел "намерение пройти чрез Чукотскую землю" (с. 579--580; 610--611). Здесь же напечатано в английском подлиннике несколько писем Кокрена (1820--1821) к Сперанскому из Якутска, Нижней Колымы и Охотска (с. 601--610).

П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу из Москвы (31 мая 1823 г.): "Сейчас нахожу на столе своем карточку Cochren, славного пешехода, который здесь и, как сказывают, с камчадалкою своею" ("Остафьевский архив", 1899, т. II, с. 327). Много лет спустя, в начале 1830-х годов, посетив Павловск и перелистывая книгу для записи имен посетителей, М. Д. Бутурлин увидел английскую фразу с подписью: "Ксения Кокрен". В своих "Записках" он так вспоминал об этом: "В 1824 году или немного ранее некий эксцентричный и совершенно слепой англичанин Кокрен предпринял пешком путешествие по Сибири, что дало повод в Петербурге считать его шпионом. Он вывез оттуда с собою малолетнюю дочь какого-то дьячка и, возвратись в Англию, поместил ее в одно из тамошних учебных заведений, а по ее совершеннолетии женился на ней и укрепил за ней свое состояние. О дальнейшей ее судьбе не имею сведений, но подпись ее руки в Павловском павильоне свидетельствует о ее посещении России по замужестве" ("Русский архив", 1897, No 7, с. 351). О Кокрене и его жене можно встретить упоминания во многих документах эпохи, например, в "Полном собрании стихотворений" гр. Хвостова (т. II, 1829, с. 219). Заметка о "Narrative of a pedestrian journey..." Кокрена помещена в "Московском телеграфе" (1825, ч. 1, No 1, с. 95); хотя она напечатана без подписи, но, несомненно, принадлежит Н. А. Полевому. В том же и следующем номерах журнала (ч. 1, No 1, с. 53--63; No 2, с. 119--125) напечатано два отрывка из "Описания путешествия пешком через Россию... капитана Кохрена" "Путешествие английского флота капитана Кохрена, пешком, из Петербурга в Камчатку"), с пространными подстрочными примечаниями, вскрывающими обильные ошибки и неточности путешественника, за подписью: "издатель М. Т."). Ср.: В. Г. Березина. Н. А. Полевой в "Московском телеграфе".-- "Уч. зап. ЛГУ", 1954, в. 20, с. 97.

Недавно Кокрена вспомнил современный эстонский писатель и путешественник по Северной Азии Леннарт Мери в своей книге "Мост в белое безмолвие". Рассказывая о своих странствованиях по Арктике, Мери несколько раз вспоминает "Narrative..." Кокрена, цитируя эту книгу и пересказывая из нее целые страницы. Уже в начале своего повествования Мери представляет Кокрена своему читателю (в русском переводе он всегда пишется Кокрен и однажды даже Джон Дунден Кокрен) и приводит запись из дневника (1820) этого странного путешественника, который "шел на Чукотку пешком через Дерпт" и открыл свой дневник, "присев отдохнуть у колодца за Нарвой"; тут же рассказана примечательная встреча с Кокреном дерптских студентов у загородной таверны, во время которой они не сразу дознались, что английский пешеход совершает путешествие из Сарагосы... на Чукотку; далее описаны встречи Кокрена на далеком северо-востоке Азии с русскими путешественниками-мореплавателями -- Врангелем и другом Пушкина Ф. Матюшкиным. См.: Леннарт Мери. Мост в белое безмолвие. Пер. с эст. Веры Рубер. М., "Сов. писатель", 1978. с. 14, 109--112, 195).

М. П. Алексеев. Русско-английские литературные связи. (XVII век -- первая половина XIX века)

Английская Википедия добавляет еще следующую информацию. Капитан королевского флота Джон Дандас Кокрен (14 февраля 1793-1825) — шотландский морской офицер, путешественник и исследователь (в дате рождения Википедия расходится с другими источниками, в которых указывают то 1780, то 1786 год). Незаконный сын шотландского авантюриста Эндрю Кокрена-Джонстона, Джон Дандас Кокрен родился в большой и склонной к авантюрам семье — он был кузеном адмирала Томаса Кокрена, десятого лорда Дандоналда и племянником адмирала сэра Александр Форрестера Инглиса Кокрена. Джон Дандас Кокрен пересек пешком Францию, Испанию, Португалию, Германию, Россию и Азию вплоть до Камчатки, откуда и происходит его прозвище "путешественник-пешеход". После возвращения в Англию в 1820 году Кокрен описал свои путешествия в «Рассказе о пешем путешествии по Росии и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке» в двух томах (Лондон, 1824). В 1822 году Кокрен женился на Ксении Ивановне Логиновой, приемной дочери адмирала Петра Ивановича Рикорда, русского губернатора Камчатки. Овдовев, она вышла замуж за Петра Федоровича Анжу, арктического исследователя и русского адмирала. Джон Дандас Кокрен умер в 1825 году в городе Валенсия в Колумбии, путешествуя по Южной Америке пешком по делам семейного бизнеса.

В той же Википедии есть ссылки на электронное издание дневников Кокрена, подготовленное университетом Торонто (том1, том2). Я их тут же скачал и взялся читать. Скажу сразу, я в восторге. Не столько от книги, пожалуй, сколько от автора. Я назвал его кузеном Филеаса Фогга, но это не совсем верно. Фогга совершенно не интересовала местность, по которой он путешествовал, ему было лишь нужно вовремя вернуться, а Кокрен едет именно из любознательности. При этом он проявляет удивительное для девятнадцатого века понимание того, что при внешней разности культур их могут объединять общие ценности. В России он иной раз попадал в сложные ситуации, но всегда сохранял доброжелательное отношение и интерес к людям. Недалеко от Петербурга его ограбили и оставили в лесу местные разбойники, но это лишь послужило для него поводом отметить участливость местных властей, которые возместили ему все потери и нашли преступников. Он лишь прокомментировал:

"Иди", сказал я, "к самым неграмотным и жестоким племенам, иди и будь их товарищем, иди и наблюдай человеческие существа во всех стихиях и странах, цивилизованных и диких, принадлежащих любым племенам, нациям и религиям. Учти простоту их нравов, но не пытайся посоревноваться с ними в грубости и невежественности, с которыми столкнет тебя твое путешествие. Презри те случайные обстоятельства, которые так часто отвлекают человечество от его добрых намерений и лишают мир полезных и интересных знаний. Помни, что для истинного изучения человечества нужно изучать человека."

В Великобритании книгу Кокрена встретили со скептицизмом, усомнившись в точности его описания. Одним из заметных критиков, кстати, был известный химик, лорд Хэмфри Дэви, научный руководитель Фарадея. Правда, в двадцатые годы у Дэви что-то случилось с головой, он тогда умудрился поссориться с Фарадеем. Только этим я могу объяснить его придирки к книге Кокрена, потому что она просто замечательна.

Продолжение тут...

Эвпатриды удачи. Рыцари удачи. Джентльмены удачи. Александр Снисаренко

Трилогия Александра Снисаренко об истории мореплавания начиналась бодро. В 1990 году в издательстве "Судостроение" тиражом аж в 104 тысячи штук вышла первая книга, «Эвпатриды удачи. Трагедия античных морей». В 1991 году "Судостроение" напечатало 110 тысяч книг второй части, «Рыцари удачи. Хроники европейских морей». Помню, я еще тогда проглотил обе части одну за другой и начал ждать обещанного завершения трилогии. Ждать пришлось долго. «Джентльмены удачи. Адмиралы чужих морей» вышли в свет в 1997 году, но тираж был таков, что хочется спрятать лицо в ладони и горько качать головой — 5 (пять) тысяч экземпляров. Вот по этой причине я не только не смог тогда купить и прочитать третью часть, но до прошлого года вообще полагал, что Александру Борисовичу так и не удалось закончить цикл. В прошлом году на день рождения эту книгу подарил мне Дима Ермолаев. Он тоже очень любил первые две книжки...

Наверное, точнее будет назвать это не историей мореплавания, как я сказал, а историей кораблей. Но не простой, а в контексте истории пиратства. Но и это не все. Автор не раз цитирует Гёте: «Война, торговля и пиратство — три вида сущности одной». И поэтому корабли, о которых пишет Снисаренко, были не только пиратскими, но и торговыми, и военными. Но в конце концов, велика ли разница? И корабли были неотличимы, и капитаны. Солдаты воевали с пиратами, купцы торговали с теми и другими... Но зато и те, и другие, и третьи были мореплавателями и первооткрывателями, поэтому самое интересное в книге — история географических открытий во все три эпохи.

«Эвпатридам удачи» я во многом обязан интересом к истории Древнего мира. Все-таки не зря говорят, что море не разъединяло народы, а объединяло их. В учебниках история Греции выглядит оторванной от истории Египта, а Египет почти не связан с Римом. А вот у Снисаренко получилась единая история Средиземноморья, где события, описанные в разных главах учебниках, выстраиваются, наконец, в одну последовательность, начинающуся в четвертом тысячелетии до нашей эры в Египте, и тянущуюся до второго века нашей эры в Средиземном и Черном морях. «Рыцари удачи», естественно, продолжают историю с Византии третьего века, переходят к норманнам, арабским пиратам, испанцам, португальцам и доводят события до Колумба. Ну, а «Джентльмены удачи» — классическая эпоха пиратства! Испанцы, англичане, голландцы, сарацины, французы. А еще русские. Правда, в пиратском бизнесе мы тогда не блеснули, но момент превращения сухопутной державы в морску в книге отмечен, любимые русские типы судов тоже перечислены.

Типы судов, кстати, составляют предмет особого интереса автора. Он обожает перечислять названия разных типов судов у разных народов, сопоставляя их и производя одно от другого, сравнивая количество мачт, стеньг, парусов и рей самых разных видов. Надо, кстати, обратить внимание на необычный вид оглавления этих книг. Вместо стандартных глав они разбиты на главы двух разных типов, которые называются по-разному. Например, в первом томе главы, посвященные морской истории, называются эписодии, а главы о типах кораблей — стасимы. Во книге о средневековье первый тип глав называется хроники, а второй — схолии. И, наконец, в третьей книге это, соответственно, круги и фрагментарии.

Вот так выглядит типичный фрагментарий:

В древности нередко название типа судна происходило от названия того народа, где это судно заимствовалось. Хрестоматийный пример — либурна, заимствованная римлянами на Либурнийском побережье Далматии, населенном племенем либурнов. Быть может, этот обычай сыграл каким-то образом свою роль и при «крещении» галеры («гребное судно галлов» или галатов, обитавших в Малой Азии): во всяком случае, так могло быть. Могло быть и то, что гатами назвали нефы в честь аквитанского племени гатов, населявшего берега Гаронны в районе французского города Аген.

Но если применительно к галере и гату об этом можно всерьез поспорить и выдвинуть иные этимологические версии, то более, то менее правдоподобные, то слово «бриг», как и «либурна», допускает лишь единственное толкование, ибо во всех языках оно стоит особняком. И его несомненно следует связать с пиратским племенем бригов, обосновавшихся на островах, получивших имя Бригеидских (ныне Далматинские), или с морским племенем бригантов (бригантиев), чьим основным местообитанием в I-II веках были Шотландия (район города Йорк) и юго-восточная Ирландия (провинция Вексфорд). Греческий географ Страбон, правда столетием раньше, отличает фракийских бригов (или бригийцев, фригийцев) от германских бригантиев, но, думается, делает это напрасно. К тому же он неправильно называет кельтское племя германским: brigh на кельтском — «сила», а briga — собрание людей, то есть, народ, племя. Миграция бригов на восток и превращение их в бригантов отмечено во многих названиях городов Европы: Бригетио (ныне Сёнь, Венгрия), Бригантия, или Бригобанна (Брегенц в Австрии), Бригантио и Бригиозий (Бриансон и район Лиможа во Франции), Бригетий, Бригантий и Бригантий Флавия (Браганса, Ла-Корунья и Бетансос в Испании)...

Голова не кружится? А это только затравка. Вот рассказ о типах судов, распространенных в Голландии:

В этой же шеренге стоят голландские биландер, блазер, бомме, боттер, буер, дамлупер, тьялк, флибот, хенгст, хой, шмака. Почти все они произошли от эвера и имели сходное назначение. Голландцы объединяли их собирательным названием «поон», по типу одноименного судна. Эти кораблики могли быть полуторамачтовыми (бомме) или двухмачтовыми (биландер, шмака, а позднее, примерно с 1560 года, и буер, и блазер), но это, скорее, исключение: остальные типы судов этой группы имели одну мачту (иногда заваливаемую, как у дамлупера), причем только боттер имел прямую (рейковую) парусную оснастку, прочие — шпринтовую (гафельную), а биландер совмещал оба ее вида (трапециевидный парус на его второй мачте тоже назывался биландером). По назначению это были в основном рыболовные суда (блазер, бомме, боттер), чисто грузовые (биландер, часто использовавшийся как угольщик), транспортно-пассажирские (дамлупер), грузопассажирские (хой и хенгст, перевозивший и пассажиров). Тьялк и шмака — многоцелевого назначения, их можно было увидать в военных флотах вместе с буерами и флиботами, участвовавшими в войне 1588 года против испанцев.

Уфф... А вот и родные названия:

Плыли вверх-вниз по Волге плоскодонные и плосконосые бударки с одной или двумя мачтами — не редкостью было повстречать их и на Каспии. Как и грузовую одномачтовую или двухмачтовую асламку десяти-двенадцатиметровой длины — с огромным прямоугольным парусом, транцевой кормой и очень наклонным форштевнем. Сновали маленькие парусно-гребные шитики с прямоугольным парусом и нерусским названием «киржим». Важно проплывали неповоротливые, грузные транспортные «коренные», заглядывавшие и в Оку. Рядом с ними витязями выглядели нижневолжские двухмачтовые енотаевки до пятнадцати метров длиной, степенно несли гафельный парус на задней мачте и прямой на передней, более низкой мачте почти в центре палубы. Наклонный форштевень (до сорока пяти градусов) и отвесный ахтерштевень придавали енотаевке сходство с асламкой или дощаником, а также с лодками остяков. Тяжело разрезали волжскую воду большие грузовые межеумки с обширным рейковым парусом и мокшаны, заходившие в Волгу с Оки, а туда — с реки Мокши...

На Днепре — совсем иная картина. Заходили в него с Черного моря парусные дощаники, часто служившие жильем своим хозяевам. Развозила грузы одномачтовая тыквинка с узким прямоугольным парусом, заходила она и в Дон, и в Буг, и в речки поменьше. Рядом с ней великаном казался двадцатиметровый байкак, имевший парусную оснастку любого вида и руловое весло... Байкак нередко путают в плававшими здесь же, между Смоленском и Оршей, байдаками, или берлинами, берлинками, известными также на Одере и Висле.

Честно говоря, обилие этих наименований заставляет засомневаться в том, что они действительно относятся к разным типам судов, которые действительно можно отличить друг от друга по формальным признакам. Даже если забыть о всех этих местных названиях мелких лодочек и остановиться на больших морских судах, Снисаренко, кажется, зря придает значение мелким различиям, вроде:

К галеонам были очень близки по своим параметрам галеасы, по-прежнему особенно распространенные в Средиземноморье. Их длина достигала восьмидесяти метров, а ширина шестнадцати, но внешне они напоминают то арабское дау, то ускиеру, то даже средневековый флейт. Хотя чаще современники путали их с галеонами, а иногда — с большими каракками. Те же три мачты с латинскими реями. Те же пропорции и размеры. Те же гребцы в дополнение к парусу и блинду под бушпритом — на галеасе их было до полусотни, как на античной пентеконтере. Но есть и существенные отличия — надстройки в носу и корме, более высокие борта.

А между прочим, на русском военном флоте выделяли всего несколько типов судов: линейные корабли, фрегаты, корветы, кажется, бриги и всякую мелочь, вроде посыльных авизо. Но это может быть результатом поздней унификации. А вот Сергей Махов (он же George Rook) в статье о классификации парусных судов пишет, что по парусному вооружению суда делятся только на корабли (фрегаты), барки, барки, бриги, шхуны, полутора- и одномачтовые суда. А «все эти гукоры, паташи, тьялки, шебеки и т.д. - это либо местные названия, либо корабли по форме корпуса или носа». Правда, он тоже потом уточняет, что это верно для позднего периода.

Впрочем, не хочу пугать потенциальных читателей этой развесистой терминологией. Все эти схолии и фрагментарии занимают меньшую часть книги. Бо´льшая же ее часть — это просто морская история. Морская война, морская торговля и морское же пиратство. И все эти люди без устали открывали новые земли и моря, вот это то, за что я так крепко люблю эти книги. Есть у меня еще один похожий труд на книжной полке — три тома из пятитомника Иосифа Петровича Магидовича, написанного совместно с его сыном, Вадимом Иосифовичем Магидовичем, «Очерки по истории географических открытий». Я просто обожаю открыть эти книги на любой странице и читать — там обязательно окажется какая-нибудь история о путешествии совершенно безумной храбрости. Я ужасно жалею, что четвертый и пятый тома Магидовичей у меня только в электронном виде — их трудно открыть на случайной странице. Но все-таки их «Очерки» написаны не очень-то художественно, они довольно сухо перечисляют координаты и географические названия, неохотно отвлекаясь на подробности — процесс организации экспедиций, впечатления путешественников и прочие несущественные мелочи. Зато у Снисаренко таких мелочей — вагон и маленькая тележка. Он, например, подшучивает над мореплавательскими талантами испанских конкистадоров:

Вообще-то, назвать конкистадоров моряками-профессионалами трудно. Несмотря на свои прирожденные пиратские наклонности, они то и дело попадают в нелепые или комичные ситуации. То они по примеру индейцев спешно обдирают кору с деревьев, размягчают ее, смешивают с травой и замазывают ею щели в суденышках, предназначенных к выходу в море, не успевшее еще успокоиться после шторма. То противный ветер буквально сдувает их с курса и вынуждает искать спасения на якоре у берега. То главный кормчий флота никак не может припомнить, где он что-то открыл в прошлом году, потому что у него нет карт, а может быть и есть, но он забыл нанести на них это свое "что-то". То прекрасное с виду судно внезапно дает такую течь, что два насоса не в состоянии навести порядок в трюме.

Или рассказывает интереснейшую историю Даниэля Дефо

В 1724 году в Лондоне вышел пухлый том под многообещающим названием — «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами, а также их нравы, их порядки, их вожаки с самого начала пиратства и их появления на острове Провидения до сих времен». Четыре года спустя за первым томом последовал второй, не менее объемистый. Автор — некий капитан Чарлз Джонсон. Кладезь фактологического материала! Из этого кладезя, к сожалению, щедро черпают и по сей день.

К сожалению: потому что капитан Чарлз Джонсон — такой же миф, как большинство его персонажей. Лишь в нашем столетии было замечено поразительное стилистическое сходство его «Всеобщей истории пиратства», явно не случайное, с некоторыми другими сочинениями, тоже вышедшими в Лондоне примерно в это же время. Например, с анонимным сатирическим трактатом 1702 года «Наикратчайший способ расправы с диссидентами». Или с «Беспристрастной историей царя Петра Алексеевича», тоже анонимной. Или с «Записками кавалера», повествующими о гражданской войне англичан в 1630-х годах и написанными в 1720 году.

Авторство этих сочинений сомнений не вызывало. За трактат о диссидентах был приговорен к позорному столбу малоизвестный тогда житель Лондона Даниэль Дефо — человек, возводивший свою родословную к Уолтеру Рейли и поставивший себе целью писать так, чтобы его сочинения были «правдивее правды». Довольно скоро был установлен и автор истории Петра I — все тот же Даниэль Дефо. С «Записками кавалер», кажется, первым разобрался Карл Маркс — до этого к ним обращались как к мемуарам очевидца. Опять Дефо. «Правдивее правды» были изложены этим мистификатором и прославившие его приключения Робинзона Крузо, «написанные им самим». Здесь ,кстати, не раз выступают на сцену пираты, причем эпизоды эти сочинены со знанием дела: Дефо сам в молодости попал ненадолго в руки алжирских пиратов в устье Темзы, когда держал путь в Роттердам. Не менее достоверно придумал Дефо «автобиографию» Молль Флендерс, пиратского капитана Синглтона (такой же романизированный пират Джон Эйвери, как капитан Блад — Морган), полковника Джека, мемуары «счастливой куртизанки» Роксаны.

Дефо вообще питал непреодолимое пристрастие к монументальным «историям». Между выходом первого и второго томов «Всеобщей истории пиратства», за каких-то четыре года, он успевает попутно сочинить «Политическую историю Дьявола, древнюю и современную», «Систему магии, или Историю искусства чернокнижия», «Исследование истории и подлинности привидений».

Органично и естественно вписывается в этот ряд и двухтомник «Чарлза Джонсона», со страниц которого сразу же после опубликования пошли гулять по свету его первонажи, вымышленные наравне с подлинными. Оттуда черпали свои сюжеты Эдгар По и Вашингтон Ирвинг, Роберт Стивенсон и Артур Конан Дойл, Райдер Хаггард и Рафаэль Сабатини, капитан Мариэтт и Фенимор Купер, Висенте Рива Паласио и Джон Стейнбек.

Ничуть не менее интересна подлинная история капитана Кидда или выяснение личности автора куда более достоверного труда по истории пиратства А. О. Эксквемелина. Потрясающая история плаваний поморов, которые в еще шестнадцатом веке спокойно плавали по Северному Ледовитому океану, торгуя с зауральскими народами. А слышали ли вы о том, что Джон Байрон, дед знаменитого поэта, участвовал в Семилетней войне в качестве командира линейного корабля? А после окончания войны его отправили искать новые земли на юге Атлантики и в Тихом океане. Он совершил тогда кругосветное плавание, поставив сразу несколько рекордов: скорости, закончив кругосветку за 22 месяца, минимальные потери среди экипажа и лучшее состояние судна, которое сразу было готово выйти в новое плавание.

А напоследок — маленький шикарный исторический анекдот. Как известно, экспедиция Жана Франсуа де Гало Лаперуза отправилась в 1785 году из Франции на фрегатах «Буссоль» и «Астролябия» и бесследно исчезла где-то в Тихом океане. Так вот...

Команды обоих фрегатов насчитывали двести двадцать три человека, и это были лучшие моряки, каких только можно было сыскать в портовых городах Франции. На борту обоих кораблей были и практиканты -- ученики Парижской военной школы. Списки экипажей просмотрел сам Людовик, но при их перебеливании после уточнений и изменений по недосмотру писаря из них исчезла фамилия одного из практикантов -- это был никому неизвестный Наполеон Бонапарт. Знал бы Людовик, во что ему обойдется невнимательность клерка!

Есть ли жизнь после 60 или вокруг света на велосипеде. Сергей Сахнов

Дневники путешествий (трэвелоги, как их сейчас коряво называют) можно поделить на два типа. Книги первого типа описывают места, в которых побывал автор. Книги второго типа описывают автора. На самом деле, они ничуть не хуже первых. Они получаются не тогда, когда автор путешествует по неинтересным местам, а тогда, когда автор отправляется в путешествие, чтобы заглянуть внутрь себя, а не наружу. Помню, например, книгу австралийки Робин Дэвидсон, которая в одиночку на верблюдах пересекла пустыню. Она писала о своем путешествии, но книга получилась о ней самой, о том, как изменила ее эта поездка. Это особенность мышления, есть такие люди. Сергей Сахнов, бывший капитан торгового флота, несколько лет проплававший в полярных экспедициях, видимо, принадлежит как раз к ним, к тем, кто едет за идеей. В интервью он так говорит о начале своей кругосветки:

Уйдя с капитанского мостика, лишившись любимого дела, что составляло смысл всей моей жизни, я понял: только грандиозная идея, которая поглотит меня всего без остатка, спасет меня и поднимет мою жажду к активной жизни так же высоко, как это было прежде. Так в моей голове оформился костяк «пожизненного проекта» под коротким названием «В 60 жизнь только начинается». На самом деле - это универсальная формула. Жизнь можно снова начинать и в 25, и в 50, и в 70, и с очередного понедельника, ну, а я начал в 60, так уж у меня получилось.

Мне знакомо это ощущение, когда тобой овладевает безумная идея. Ты все еще не веришь, что ты в состоянии это сделать, что это вообще возможно, но уже начинаешь это делать, чувствуя, как мурашки бегут по спине от собственного нахальства. Судя по всему, именно такая идея и пришла в голову бывшему капитану. Он не был спортсменом или туристом, у него не было денег, у него даже не было велосипеда. В его изложении начало путешествия выглядит форменным безумием:

Состояние безденежья обычно определяется так: «Денег нет и денег нет вообще». Так вот получилось, что на начало моей велосипедной кругосветки денег у меня не было вообще. К началу весны 2010 я был свободен, как говорится, от всего, терять уже было вообще нечего, можно было только приобретать, а это означало начало новой жизни с чистого листа. На занятые у двоюродного брата деньги я купил хороший велосипед и необходимое снаряжение в Ростове - все это обошлось, примерно, в 32 тысячи рублей(около 1 тысячи долларов –ред.), и у меня еще осталось на начальные расходы 7 тысяч рублей, с этими средствами я и начал свою «кругосветку».

В путь он отправился из Сочи. Я, честно говоря, не очень понял, почему. Ему в первые же дни пришлось карабкаться в горы. Через Ростов, Самару, Челябинск, Новосибирск, Омск и Иркутск он добрался до Благовещенска, к своим родителям. Вообще, путешественнику хорошо, когда он едет по местам, населенным родственниками :) Сахнов рассчитывал на их помощь по всей длине своей кругосветки и, похоже, у него правильные родственники, они ему действительно здорово помогли. Из Благовещенска он поехал в Китай, а добравшись до Пекина, на самолете перебрался на Аляску. Там он провел несколько месяцев, зарабатывая на дальнейший путь, оттуда опять на самолете прилетел в Калифорнию, а оттуда проехал все США до Флориды. На этом месте я тревожно стал посматривать на оставшиеся страницы, их было очень мало, явно недостаточно для оставшейся половины земного шара. К счастью, мои опасения не оправдались, ничего не случилось и Сергей благополучно добрался до Сочи, завершив полный круг. Не весь путь он проехал на велосипеде, но дело-то не в велосипеде, а в том, что он совершил кругосветку. Не его провезли вокруг света, а он проехал. Сам.

Дневники путешествий можно классифицировать еще по одному признаку. Одни заражают желанием самому попробовать что-то подобное, а другие, наоборот, отбивают такое желание. Признаться, когда я только приступал к этой книге, у меня бежали по спине знакомые мурашки — а может, и мне попробовать? Пусть не вокруг света, но все же... Но мурашки быстро утихомирились. То, о чем писал Сергей, не было похоже на мою мечту. Все-таки велосипедные путешествия имеют свою темную сторону. Во-первых, когда ты едешь по дороге, ты видишь в основном саму дорогу. То, что по сторонам, остается в стороне, на это нельзя отвлекаться. Во-вторых, ты чаще сталкиваешься с людьми, которые едут по дороге, чем с теми, кто живет рядом. А они обычно гораздо однообразнее и скучнее — водители-дальнобойщики, алкоголики, бомжи, полиция, вот, практически, и все. Нет уж, если и ездить на велосипеде, то только не по трассе. Ехать нужно по тропинкам и грунтовкам. Или идти пешком. Кстати, Сергей Сахнов, кажется, тоже так подумал и перешел на другие транспортные средства:

С ноября по март я продолжаю путешествовать и уже совершил два одиночных похода по зимней Аляске и Байкалу. Естественно, я пишу об этом книги, а также веду блог на сайте www.amur.info. Мои зимние пешие путешествия являются подготовкой для будущих походов на Южный и Северный полюса. В планах: обучение вождению небольшого самолета и получение лицензии на его управление, для этого я уже совершил в прошлом году ознакомительный полет в летной школе в Калифорнии. С накоплением летного опыта планирую облететь земной шар за штурвалом самолета.

Поэтому безумную идею придется придумывать свою. Эта мне не очень подходит. Но за вдохновляющий пример — спасибо.

Русские мореплаватели, арктические и кругосветные. Мария Андреевна Лялина

Вместе с девятнадцатым веком закончилась, в общем-то, и эпоха географических открытий. Популярность литературы о путешествиях, экспедициях и открытиях держалась еще очень долго, поддерживаемая новыми, уже советскими экспедициями в Арктике, Сибири, а потом и в Антарктиде. Но пик все-таки был пройден тогда, когда каждый уважающий себя гимназист знал, что «Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут. А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты». И вот в те-то золотые годы одним из любимых писателей наших гимназистов была Мария Андреевна Лялина (1838-1910). Я не смог найти ее библиографию в интернете, поэтому вот список тех ее книг, которые попадались мне на глаза:

• Русскiе мореплаватели арктическiе и кругосвѣтные. Путешествiя В. Беринга, Г. Сарычева, Ф.П. ф.-Врангеля, гр. Ф.П. Литке, Пахтусова, А.Э. Норденшельда, И.Ѳ. Крузенштерна и Ѳ.Ѳ. Беллинсгаузена. Издательство: А.Ф. Девриена, СПб., 1898 - второе издание, 1909 - третье издание.
• Очерки истории Финляндии от древнейших времен до начала XX столетия / М. А. Лялина. - Санкт-Петербург : Издал В. Березовский, 1908.
• Подвиги русскихъ адмираловъ Петра Михайлова, Спиридова, Ушакова, Сенявина, гр. Гейдена, Лазарева, Нахимова, Корнилова и ихъ сподвижниковъ. Издательство: А.Ф. Девриена, СПб., 1900.
• Путешествія по Туркестану Н.А. Сѣверцова и А.П. Федченки. СПб., Издание А. Ф. Девриена, 1894 г.
• Путешествiе братьевъ Г. Е. и М. Е. Грумъ-Гржимайло по Западному Китаю, Издание А.Ф. Девриена, СПб, 1901 г.
• Путешествие Чарльза Дарвина кругомъ свѣта и по Южной Америкѣ. Въ передѣлкѣ М. А. Лялиной, СПб., Издание М. М. Ледерле и Ко, 1895 г.
• Путешествiе по Абиссинiи Теодора Бента в 1893 г - СПб: М. М. Ледерле, 1896
• Путешествiя Г.Н.Потанина по Китаю, Тибету и Монголiи, Издательство А.Ф.Девриена, СПб., 1910
• Путешествiя Пржевальского въ Восточной и Центральной Азiи. Издательство А.Ф.Девриена, СПб., 1898

Кстати, последняя книжка — та самая, по которой едко прошелся в своем «Даре» В. В. Набоков:

«Ныне, когда я думаю о том, как мало знаю, как легко могу совершить где-нибудь дурацкий промах, описывая исследования отца, я вспоминаю себе на пользу и утешение его смешнейший смешок, когда, посмотрев мимоходом книжонку, рекомендованную нам в школе тем же географом, нашел очаровательный ляпсус, сделанный компиляторшей (некой госпожой Лялиной), которая, невинно обрабатывая Пржевальского для средне-учебных заведений, приняла, видимо, солдатскую прямоту слога в одном из его писем за орнитологическую деталь: „Жители Пекина льют все помои на улицу, и здесь постоянно можно видеть, идя по улице, сидящих орлов, то справа, то слева”».

Но это он из-за своей природной желчности так написал, в этой книге есть множество деталей, куда более заслуживающих внимания великого писателя. Вернемся, впрочем, к первой книге. Ее герои — Витус Беринг, Гавриил Андреевич Сарычев и Иосиф Биллингс, Фердинанд фон Врангель, Федор Петрович Литке, поручик Пахтусов, Норденшельд. Это мореплаватели арктические, рассказ о них занимает бо́льшую часть книги. Ну, Норденшельд не совсем русский мореплаватель, но, во-первых, он родился в России, в Гельсингфорсе (Хельсинки), а во-вторых, в его экспедиции поучаствовали и русские купцы-промышленники. А мореплаватели кругосветные — мои любимые Иван Федорович Крузенштерн, и Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен. Почти все имена знакомы со школьных лет. А рассказ о тех, кто не знаком (Пахтусов, скажем) вызывают чувство неловкости. Потому что о том, что они делали, надо знать, честное слово. Вот без всякого пафоса — это очень правильные люди, которые делали очень правильную работу. Читая о них, можно очень многому научиться.

Честно говоря, читать книги в дореволюционной орфографии непривычно и неудобно. Непривычна не только орфографiя, но и стиль, и лексика, да и сама речь. Внезапные уменьшительные: «Берег, насколько мог видеть глаз, был покрыт мхом и травою; кое-где пестрели цветочки». Счет дат по церковным праздникам: «В самый покров путешественники прибыли в Алазейское селение». Этакая ароматная архаика. Зато очень радуют иллюстрации — классические гравюры. И пусть временами складывается ощущение, что, например, пингвинов художник никогда не видел и рисует их по рассказам (ясное дело, не по видеосъемке же!), но зато в них, в этих гравюрах, есть дух того времени, когда географические открытия все еще совершались, когда и северный, и южный полюса все еще оставались в полном смысле слова белыми пятнами, когда последним словом техники в Арктике были дирижабли, когда до Северного Морского пути оставалось еще почти сорок лет...

Про алеутов: «На первый взгляд, это самый бесчувственный народ в мире. Алеуты почти никогда между собой не дерутся, а об убийствах и не слыхано. Терпение их почти невероятно.. Самая сильная боль не вызывает у алеута ни одного стона. Если, например, алеут попадется в капкан, поставленный для лисиц, то совершенно хладнокровно дает вынуть из ноги зубья капкана».

А помните у Обручева в «Земле Санникова» племя онкилонов? Оказалось, это не вымышленное племя: «Чукчи так же, как и тунгузы, делятся на кочевых и оседлых "онкилон", живущих по берегам Анадырской губы и Берингова пролива». А знаменитые новгородские землепроходцы-ушкуйники, оказывается, назывались так не в честь лодок-ушкуев, а по местному прозванию белого медвеяд, «ошкуй».

Замечательный пример чисто флотского порядка и здравого смысла — экспедиция поручика Петра Кузьмича Пахтусова:

«Устроившись на зимовку, Пахтусов отдал приказ, с которым все обязаны были сообразоваться. Прежде всего требовались чистота и движение на свежем воздухе: люди ходили в баню каждую субботу и два раза в неделю меняли белье. Пол в избе скребли железными лопатами и вытирали сухою шваброю. Спать дозволялось не более 8 часов в сутки и то только ночью, а чтобы на сытый желудок не клонило ко сну, пища давалась в ограниченном количестве. Движение на чистом воздухе было обязательно. Благодаря этим мерам, люди всю зиму были здоровы и только весною двое сделались жертвами цынги».

В истории путешествия Беллинсгаузена есть описание любопытного физического опыта:

«Сделали еще опыт. Плотно закупоренную пустую бутылку опустили на глубину в 200 саж., предварительно проклеймив пробку и обвязав ее куском парусины и веревкой. Когда вытащили бутылку обратно, то она была наполнена водою, холстина сверху прорвана, а пробка на месте, но клеймом обращена книзу и так плотно вбита, что ее едва могли вытащить пробочником. Доискиваясь причины такого странного явления, моряки пришли к заключению, что теплый воздух, находящийся в бутылке, достигнув известной глубины, где вода холоднее, сжимается и всасывает пробку внутрь. Когда же бутылка, наполенная водою, идет кверху, то холодная в ней вода нагревается и, расширяясь, выпирает пробку; а так как нижний конец ея тоньше верхняго, то естественно, что он легче попадает в горло бутылки».

Ивана Федорыча Крузенштерна Мария Лялина любит так же, как и я (а его нельзя не любить!), и особенно отмечает его работу директором морского кадетского корпуса, его талант педагога, умение по-человечески поговорить с любым мальчишкой-кадетом (об этом, кстати, по-моему, еще Крапивин где-то хорошо писал, наверное, в «Островах и капитанах»). Но глава о нем все-таки получилась коротковатой. Лучше читать его собственные дневники. Но не только Крузенштерн, у других героев Лялина тоже умеет найти мелочи, вызывающие симпатию и уважение. Скажем, история фон Врангеля, который еще мальчиком со своим братом Вильгельмом приехал в Петербург, желая стать моряком, поступил в морской корпус, почти не говорил по-русски, но честностью и энтузиазмом быстро заработал общее признание. Или Литке, который в детстве рос без родителей, образование получил сам, читая что попало, но умудрился самостоятельно все прочитанное разложить по полочкам и стать блестящим ученым и основателем Географического общества.

А вот любопытный момент в путешествии Фердинанда фон Врангеля. Они зимуют в Нижне-Колымске и вдруг, уже зимой, в эту дыру на краю света приезжает англичанин: «...Врангель и его товарищи очень обрадовались, когда в декабре неожиданно прибыл английский пешеход Кокрен, которого привело в эти страны ненасытное любопытство». Чуть позже имя этого первого, наверное, туриста, добравшегося в такую даль, встречается еще раз:

«4 марта лейтенант Матюшкин выехал из Н.-Колымска на двух нартах. Сопровождали его казак-якут, знавший чукотский язык, и англичанин Кокрен. Последний расчитывал отправиться с возвращающимися из Островного чукчами на чукотский мыс, а оттуда в Америку».

Я писал-писал этот пост, а потом подумал, что лучше про этого Кокрена я напишу отдельно. Уж очень интересно получается. И с точки зрения литературы, между прочим, тоже ;) А Лялина молодец. Ее книги, я думаю, должны были быть в домашней библиотеке Сани Григорьева и Кати Татариновой. Обязательно хочу прочесть о Дарвине, тем более, что у меня о нем накопилось уже несколько книг.

PS: Обещанный отдельный пост о Кокрене:
Рассказ Джона Дандаса Кокрена о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Часть 1

Первое российское плавание вокруг света. Иван Федорович Крузенштерн

Пока писал следующую статейку, внезапно выяснил, что у меня здесь нет отзыва о судовых дневниках Ивана Федоровича Крузенштерна (человека, не парохода). Полез в свой бортовой журнал и выяснил, что я читал его книгу в 2007 году, когда этого блога у меня еще не было. Исправляю недоработку и копирую сюда свою тогдашнюю лаконичную запись. Полное оригинальное название книги «Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях "Надежда" и "Нева"».

Замечательная книга. "Моряки пишут плохо, но искренне". Ну да, стиль хромает, да и грамматика тоже (по крайней мере, с современной точки зрения), но написано очень интересно. Подготовка к плаванию, отплытие, Балтика, Дания, Британия, Канары, о. Св.Екатерины, м.Горн, Нукагива, Сандвичевы о-ва, Петропавловск, Япония, Сахалин, Петропавловск, Сахалин, Петропавловск, Кантон, о. Св.Елены, Балтика, СПб.

Мне она и вправду очень понравилась. Не так художественно, как у Станюковича, но зато правда жизни. Правда, искренне написано. И, между прочим, эта самая фраза, Les Marins écrivent mal, mais avec assez de candeur, стоит эпиграфом к книге И. Ф. Крузенштерна :)

История Лилиан Аллинг

Более-менее случайно набрел в Википедии на коротенькую историю жизни Лилиан Аллинг.

Лилиан Аллинг была эстонкой, эмигрировавшей из России в США, которая пыталась вернуться в Россию из Нью-Йорка пешком.

Цитата из книги Кэлвина Ратструма «Новый путь в глуши»:

Летом 1927 года Лилиан Аллинг, молодая иммигрантка из России, соскучившаяся по родному дому и уставшая от черной работы в Нью-Йорке, решила вернуться домой, в Европу. У нее совершенно не было денег, и поэтому она решила отправиться в путь пешком. Она дошла сначала до Чикаго, потом в Миннеаполис и Виннипег, отказываясь от всех предложений подвезти ее.

Затем ее видели на Телеграфной тропе в Юконе, в северной части Британской Колумбии. У нее был небольшой рюкзачок, а для самозащиты она несла в руке обрезок стальной трубы. Она направлялась на Аляску. Полиция в Хэзелтоне не разрешила ей продолжать путь в канадских дебрях зимой, но они не смогли удержать ее дольше, чем до весны.

Снова выйдя в путь, она прошла всю Телеграфную тропу, через дикие горные перевалы, и вышла, наконец, к Доусону, где она некоторое время поработала поваром, чтобы заработать деньги на покупку и ремонт старой лодки. Весной 1929 года, как только сошел лед на Юконе, она уплыла по реке и добралась до места чуть к востоку от полуострова Сьюард. Там она оставила лодку и пешком пошла через Ном к Беринговому проливу. Последний раз ее видели, когда она договаривалась с эскимосами о цене за проезд на лодке через пролив, в Россию.

Лилиан Аллинг стала прототипом героини книги Эми Блум „Away” (2007).

Надо бы поискать...

Фильм «Кон-Тики»

«Я просто хочу доказать, что мир един. Главную ошибку все мы делаем, когда проводим на карте линию и говорим: «С этой стороны живут хорошие люди, а с той — плохие!». Это бред, потому что добро и зло перемешано по обе стороны этой границы». Тур Хейердал

Я обязан об этом все рассказать! Пишут, что 26 апреля выходит на экраны фильм «Кон-Тики». Я пошел в интернет и тут, представьте, выяснилось, что фильм-то вышел еще в прошлом августе, но в Норвегии, а 26 апреля он выходит в прокат в США. Тем не менее, он уже успел набрать 75% на RottenTomatoes и 7.2 балла на IMDB.com.

На Rutracker пока лежит только звуковая дорожка. Как только увидите этот фильм, дайте мне знать, пожалуйста, я о нем мечтаю! Тур Хейердал — герой моего детства, его книги я читал по многу раз и еще много раз перечитаю — и «Путешествие на Кон-Тики», и «Аку-Аку», и «Фату-Хива», и «В поисках рая», «Ра», «Экспедиция "Тигрис"», «Приключения одной теории». Он замечательный ученый, путешественник и человек, а его плавание на "Кон-Тики" The Adventure Blog, из которого я узнал о фильме, называет «одним из величайших приключений всех времен».

Update: Даже не знаю, что сказать :). Книга интереснее, связнее и смешнее. Авторы фильма очень старались не сделать его занудным. Кроме того, они были отличниками в режиссерской-сценаристской школе и в этом фильме следовали всем обязательным канонам (читай, шаблонам). Фильм получился немного, как бы это сказать... коммерческим. Я бы многое сделал по-другому. Я не стал бы делать из Ватцингера труса и клоуна. Я не стал бы представлять дело так, будто они поплыли совершенно без подготовки, ничего не зная о течениях и погоде в Тихом океане. Я бы рассказал, что Хаугланд и Робю были настоящими коммандос, а не психами-радиолюбителями. О том, что Хейердал долго изучал конструкции южноамериканских плотов. О том, как они на практике поняли, почему эти плоты сделаны гениально. О том, что экипаж не просто тихо курил всю дорогу, а все время работал, проводя наблюдения. И про попугая я не стал бы придумывать историю с кровожадными акулами, а рассказал бы правду. В конце концов, я бы дал понять, .что они доплыли не потому что верили, а потому что знали.

И все-таки эту историю испортить невозможно :). Несмотря на все попытки «улучшить» фильм, он все-таки смотрится хорошо. Два часа проскакивают незаметно, и даже жаль, что фильм кончается так быстро, что так многому не хватило места. Надо бы добавить. Я на Рутор.орг присмотрел еще документальный «Кон-Тики», тот самый, который в пятьдесят первом получил «Оскара». Надо на недельке посмотреть.

Путеводители по историческому Риму

Перед поездкой в Италию в прошлом году мне захотелось почитать что-нибудь об истории Рима. На всю историю у меня явно не хватало времени, а почитать какой-нибудь обзор достопримечательностей очень хотелось, чтобы подготовиться к шквалу впечатлений. Взял две книги, «Рим. Две тысячи лет истории» Барбары и Ричарда Мертц и «Один день в древнем Риме. Повседневная жизнь, тайны и курьезы» Альберто Анджела.

«Рим. Две тысячи лет истории» были как раз тем, что я искал, а я, в свою очередь, полностью подходил под целевую аудиторию книги. Это краткая характеристика периодов истории города Рима с перечислением самых интересных памятников этого времени:

Работая над книгой, мы начали понимать, что должен был чувствовать тот грешник из греческого мифа, который никак не мог затащить на вершину горы тяжелый камень, поскольку он все время скатывался вниз. Трудно перечислить все, что можно увидеть и сделать в Риме. Нам пришлось проводить строгий отбор, иногда весьма решительно отсекая все лишнее, и, хотя мы старались включить в нашу книгу описание самых важных с исторической и художественной точек зрения памятников, главным критерием отбора был наш собственный вкус. Мы надеемся и верим, что те объекты, которые понравились нам, придутся по вкусу и другим людям. Мы сосредоточили свое внимание не на привычных аспектах самых популярных туристических объектов, а на тех вещах, которые представляли для нас нечто новое.

Необычным в нашей книге является главный принцип ее организации – не топографический, как в обычных путеводителях, а исторический. Он родился из той потребности, которая возникла у нас после того, как мы убедились, что обычные путеводители нас не удовлетворяют. Один из нас совсем не ориентируется в пространстве, и не было случая, чтобы он не заблудился; другой, хотя и наделен от рождения чувством пространства, согласен с первым, что географический принцип организации путеводителей по улицам и районам оставляет желать лучшего. Наша проблема заключалась в том, что нас интересовала не география, а история; мы хотели узнать, где располагаются объекты нашего интереса, но не на карте, а в календаре. Мы подозреваем, что этого хотят и многие другие люди. Ведь столько туристов покидает Рим, ощущая в голове самый настоящий водоворот из дат, имен и событий, который невозможно привести хоть в какую-нибудь систему!

Я осмелюсь предположить, что знаю историю Рима чуть лучше, чем большинство читателей этой книги, поэтому рассчитывал успеть усвоить всю информацию из этой книги и подготовить для нас маршруты для походов по городу. Правда, у нас было всего три дня в Риме, часть из которых должна была быть занята экскурсиями. Как раз о таких, как мы, авторы пишут:

Но что же делать бедному туристу, у которого на осмотр Рима отведено всего два или три дня, туристу, путешествующему по маршруту «двадцать стран за девятнадцать дней»? Мы дали бы ему такой совет – вернуться домой и начать все сначала. Но, поскольку это неосуществимо, мы предлагаем следующее.

В первый день проведите утро в соборе Святого Петра и в музеях Ватикана. После обеда они закроются, а вы отправитесь на Римский форум.

Как бы мало у вас ни было времени, эти памятники нужно осмотреть обязательно. Вечер первого дня или утро следующего мы советуем посвятить обзорной экскурсии по Риму в автомобиле или на автобусе. Во время этой поездки вы увидите площади и фонтаны, улицы, фасады знаменитых церквей и многое другое. После обеда можно посетить то, что вам больше всего понравилось. Советуем выбрать какой-нибудь один объект – церковь, музей или простое уличное кафе.

Черта с два. Ничего я не успел подготовить, ничего я не выбрал. У нас с авторами совершенно не совпали интересы. Примерно одна десятая книги посвящена этрусскому периоду истории. Примерно одна восьмая — классическому Риму. Все остальное почти исключительно посвящено двум темам: захоронениям разных видов (катакомбы, гробницы, саркофаги и пр) и церквям (а также базиликам и соборам). Есть, конечно, и про художников, скульпторов и архитекторов, вроде Бернини и Барберини, но едва закончив короткую историю их жизни, авторы снова переходят к церквям. Вроде бы, совершенно заслуженно, потому что церкви и правда составляют изрядную часть городских достопримечательностей, но уж очень монотонным становится перечисление их особенностей: наос, антаблемент, нартекс, трансепт, балдахин, апсида, купол... Зато плюсом книги оказываются двадцать пять приложений, включающих в себя списки избранных работ лучших архитекторов, лучшие фонтаны Рима, краткий список избранных ересей ранней христианской церкви с их особенностями, маршруты прогулок по Риму, места, куда можно сводить детей, необычные музеи города.

Вторая книга, которую я дочитывал уже во время поездки, был «Один день в древнем Риме. Повседневная жизнь, тайны и курьезы» Альберто Анджела. Здесь речь идет только об одном периоде римской истории. Точнее, об одном обычном дне 115 года нашей эры.

Есть один трюк, помогающий вдохнуть жизнь в места археологических раскопок. Присмотритесь к деталям: стертые ступени лестниц, граффити на оштукатуренных стенах (в Помпеях их великое множество), колеи, выбитые повозками в каменных мостовых, и потертости на порогах жилищ, оставленные не дошедшей до наших времен входной дверью.

Если вы сосредоточитесь на этих подробностях, неожиданно руины вновь наполнятся биением жизни и вы "увидите" тогдашних людей. Именно так и была задумана эта книга: рассказ о Великой истории с помощью множества малых историй.

Эта книга призвана оживить руины древнего Рима с помощью рассказа о повседневной жизни, отвечая на самые простые вопросы: что чувствовали прохожие, шагая по улицам? Как выглядели их лица? Что видели горожане, выглядывая с балконов? Какова на вкус была их пища? Какую латынь мы бы услышали вокруг себя? Как освещали храмы на Капитолийском холме первые лучи солнца?

Этот день расписан по часам. Рассказ о доме римской аристократии, начало дня богатого римлянина, завтрак по-римски, «инсула» — дом бедных римлян, городские лавки и мастерские, школы, рынки, форумы, игры в Колизее, термы и тому подобное. Все, что можно рассказать о повседневной жизни граждан императорского Рима. Довольно интересно, хотя нового я вычитал не очень много. Но и эта книга не стала моим путеводителем по Городу.

В последний день перед отъездом я в панике купил самый обычный туристический путеводитель «Рим» Игоря Тимофеева из серии «Orangeвый гид». С этой книжкой и прилагавшейся к ней картой мы прошли немалый путь по Риму, она оказалась очень полезной, но и это было не то, о чем я мечтал. В этом гиде сотни достопримечательностей, но о них почти ничего не сказано, кроме того, где они находятся и как выглядят. Словом, типичный путеводитель для торопливого экскурсанта. Зато только там мы нашли координаты дома Николая Васильевича Гоголя, где он писал «Мертвые души». Мы не могли не зайти к нему в гости, в кафе Gogol и не слопать там по пицце. В том же «Orangeвом гиде» мы нашли упоминание еще об одном месте, которое хотели посетить, это дом, в котором жил Ганс Христиан Андерсен, но увы, его точный адрес торопливый автор не назвал. Мы долго ходили по улице виа Систина, где он должен был стоять (та же улица, где жил и Гоголь), спрашивали у прохожих, но никто даже не знал имени автора «Снежной королевы» и «Русалочки». В конце концов мы решили, что дом-то мы наверняка видели, а какой именно это был дом, мы сможем узнать потом, вернувшись домой. Не вышло, так и не нашли. Выяснили только, что, кажется, это должен быть один из двух домов, где виа Систина выходит на пьяцца Барберини.

В общем, так и не нашел я книжку, о которой мечталось, в которой нашлось бы место не только церквям, но и острову Тибертина, обелиску «со слоном», музею игрушек, району EUR, вилле Боргези, но не мимоходом, как у Тимофеева, а основательно, с интересными историями. Впрочем, мы не очень-то расстроились. За эти три дня в Риме у нас было всего-то часов пять, свободных от экскурсий, и уж будьте уверены, мы не потратили даром, наверное, ни единой минутки из этих коротких часов. Путеводитель для этого был не очень даже нужен — иди себе, куда глаза глядят, а уж достопримечательностями Город тебя не обделит. В первые дни даже обычная набережная Тибра с местными бомжами и джоггерами вполне сходит за бессмертный город. Там нужно видеть ВСЕ! Поэтому поиски идеального путеводителя отложу до нашей следующей поездки в Италию, которая обязательно будет.

Фарих, Фабио. Над снегами

Довольно долго я не мог понять, что я читаю: то ли автобиографическую повесть о полярном летчике, то ли залихватский приключенческий роман для подростков в духе василий-палычево-аксеновского фильма о героическом летчике Иване Пирамиде «Пока безумствует мечта» («Джек Лондон, Аляска, золото, страсть...»). Отчасти, наверное, из-за того, что о Фабио Бруновиче Фарихе я слышу впервые, хотя о полярниках и о полярных летчиках читал много. Отчасти из-за экзотического, словно нарочно придуманного имени автора и героя книги. А третья причина, безусловно, лихое предисловие Игоря Даксергофа. Очень советую прочитать хотя бы его.

Так вот, Фабио Фарих был одним из пионеров российской и советской авиации, что неудивительно: вся его семья, и отец Бруно Васильевич, и мать Жаннетта Ивановна, были энтузиастами-автомобилистами, большими любителями техники. Я, если можно процитирую целиком его биографию из газеты «Красный тундровик»:

Фабио Брунович Фарих родился в обеспеченной семье петербуржского служащего 26 мая 1896 года. Отец его Бруно Васильевич был заядлым автомобилистом и принимал участие в первых российских автогонках на своем элегантном «Бразье». Ген лихачества и любви к техническим новинкам передался и сыну – сам Фабио Брунович на склоне лет вспоминал: «Мне с детских лет нравилась техника, связанная со скоростью и движением». В 1916 году юноша окончил Михайловское реальное училище в Москве, поступил на курсы шоферов. В марте 1918 г. он получил водительские права и вскоре добровольцем ушел в Красную Армию. Затем были три года гражданской – голод, тиф, перестрелки – в конце 21-го помощник начальника санитарного поезда по технической части Фарих демобилизовался. Увлечения остались прежними – своими руками из металлического хлама он собрал последовательно велосипед, мотоцикл и даже автомобиль!

Еще с юности, увидев в небе над Москвой первые хрупкие аэропланы, он «заболел» небом. В 1923 году, узнав о наборе механиков в гражданский воздушный флот, Фабио Брунович без раздумий подал заявление, прошел отбор и через несколько дней летел на пассажирском «юнкерсе» в Ташкент. В 1928 г. он прошел обучение в Московской школе бортмехаников и стал летать по маршруту Иркутск – Якутск – Бодайбо в экипаже опытного полярного пилота Маврикия Слепнева. В 1929 году они летали на Чукотку со спецзаданием на поиски погибшего американского летчика Эйельсона и его бортмеханика Борланда. В этих сложных перелетах Фабио Брунович приобрел немалый опыт, и в 1930 году он без труда окончил Московскую школу ГВФ – а Слепнева всегда считал своим наставником. Мечта сбылась.

Уже в 1931 г. он выполнил важное задание наркома Орджоникидзе – на самолете У-2 с отечественным мотором совершил перелет Красноярск – Дудинка, без единой поломки преодолев за 35 летных часов 4392 км. Растроганный Серго наградил героя от души, по-наркомовски – вручил новенький автомобиль «форд». После этого Фарих стал пилотом знаменитого «отряда самоубийц» газеты «Правда» – в любую погоду они обязаны были доставить гранки в крупнейшие города Союза. Через год, в феврале 1932 г., летчик-испытатель Фарих открыл на самолете К-5 № Л-418 воздушную трассу Москва – Архангельск – Усть-Цильма. Летали без аэродромов, карт, навигационного обеспечения – на свой страх и риск. Следующий перелет стал для Фабио Бруновича серьезным испытанием: на новейшем Р-5 № Л-736 ему поручили вылететь на о. Вайгач и привезти в Москву начальника экспедиции ОГПУ Федора Эйхманса. О сложности этого маршрута говорит тот факт, что, отправившись из Архангельска 12 апреля, самолет достиг Вайгача только 2 мая – были вынужденные посадки в тундре, туманы и пурга, девять дней на грани смерти от голода и холода. На обратном пути 6 мая в районе реки Лаи случилась авария двигателя. Фарих не растерялся и спланировал на лед водоема, но при посадке одна из лыж провалилась в промоину. Воздушное путешествие завершилось, и летчикам пришлось два месяца на небольшом острове ожидать прихода судна.

В феврале 1934 года опытный полярный ас получил задание совместно с уже знаменитым Василием Молоковым и группой военных летчиков отправиться на спасение экипажа погибшего в Чукотском море парохода «Челюскин». Маститый Фарих вступил в конфликт с амбициозным командиром эскадрильи Николаем Каманиным: в отместку тот отобрал у Фабио Бруновича самолет и вероятную возможность стать одним из первых Героев Советского Союза. Впрочем, за перелет в сложнейших условиях на о. Врангеля Ф.Б. Фарих Указом ЦИК СССР в августе 1934 г. был награжден орденом Трудового Красного Знамени (№ 463). Тогда же он прикрутил к форменному кителю почетный знак ГВФ № 53 «За налет 300 000 километров», а в декабре 34-го за испытание самолетов получил ценный подарок – немецкий фотоаппарат «Лейка». В 1935–1936 гг. он продолжил службу в авиации в престижной агитэскадрилье им. Горького. По воспоминаниям современников, полеты летчика-испытателя Фариха завораживали своей красотой и бесстрашием – у самой земли он показывал каскад фигур высшего пилотажа.

В марте 1936 года Ф.Б. Фарих взял курс из Москвы в Амдерму на оранжевом двухмоторном самолете Г-1 Н-120. И снова его экипаж преследовали неудачи: при подлете к Амдерме отказали компас и рация, началось обледенение, пурга – лишь случайно обнаружив Усть-Кару, Фарих с трудом посадил тяжелую машину. Выждав улучшения погоды, 2 апреля он продолжил маршрут, но, не долетев 25–30 километров до Амдермы, спланировал на торосистый лед, так как кончился бензин. Три пассажира, не послушав опытных пилотов, решили пешком добраться до поселка – двое из них так и сгинули в ледяном безмолвии Карского моря...

Звездным часом Фариха стал трансарктический перелет Москва – Уэлен – Москва – 24 тысячи километров, 145 летных часов и 47 рискованных посадок – и все это в тяжелых зимних условиях, во время полярной ночи, без ориентиров, часто без связи. Фабио Брунович доказал свой высочайший уровень подготовки – 17 июня 1937 г. он заслуженно был награжден орденом Ленина (№ 3389) и премией в 15 000 рублей, стал пилотом ГВФ 1-го класса (3.10.37.). А уже на следующий день, 4 октября 1937 г., в составе спасательной эскадры командир громадного АНТ-6 Н-213 Фабио Фарих вылетел на Землю Франца-Иосифа искать пропавший самолет Леваневского. Экспедиция эта завершилась безрезультатно весной 1938 года.

В ноябре 1939 года с началом советско-финской войны майор Фарих был призван в ряды военно-воздушных сил: знаменитый полярный пилот занялся подготовкой молодых военных летчиков для «слепых» полетов. На бомбардировщике ТБ-3 он также совершил двадцать боевых вылетов по тылам белофиннов. В годы Великой Отечественной войны уже подполковник Фарих совершил восемнадцать боевых вылетов в глубокий тыл врага, занимался испытанием новых типов самолетов. В 1944 году его наградили орденом Отечественной войны 2-й степени (№ 100771). В послевоенные годы Фарих много летал над привычными просторами Большеземельской тундры – перевозил почту, грузы, пассажиров. Но 1 июля 1948 года его неожиданно арестовали, и по надуманным обвинениям дали 25 лет исправительно-трудовых лагерей – восемь из них он отбыл. Лишь 26 июля 1956 г. Фабио Брунович был освобожден и полностью реабилитирован. Его восстановили на летной работе, но уже через год старого пилота списали по состоянию здоровья: годы заключения не прошли бесследно.

Четверть века он был небожителем, героем – а стал персональным пенсионером союзного значения. Другой бы на его месте писал мемуары и играл в шахматы, но неугомонный Фарих в 1962 году устроился рабочим на завод «Красный металлист». До октября 1975 года (то есть почти до 80 лет!) бывший полярный ас работал нормировщиком и сторожем, многократно поощрялся премиями и благодарностями, был награжден медалью «За доблестный труд. К 100-летию со дня рождения Ленина» (1970). Последние десять лет жизни он тихо доживал в Москве. Умер Ф.Б. Фарих 2 июня 1985 года в возрасте 89 лет, похоронен на элитарном Новодевичьем кладбище.

На карте нашего округа фамилия довоенного героя-летчика отметилась в названии небольшого рыболовецкого поселка на побережье Баренцева моря. И осталась еще память о бесстрашном первопроходце северного неба.

Материал подготовлен по документам именного фонда Ф.Б. Фариха в Народном музее авиации Севера (г. Архангельск).

Юрий КАНЕВ,

член окружного общества краеведов

Вот такая история. Простой великий человек. Его имя могли бы знать все, так же, как знают Чкалова, Ляпидевского, Коккинаки, Леваневского, Каманина. А он пошел сторожем на завод. Очень хочется хотя бы только ради такой биографии возобновить свой блог по истории России. Нужно только найти время, а его так мало, что не хватает даже на то, чтобы написать толком вот эту статью...

Еще одна интересная статья о Фарихе: Бруно Васильевич Фарих и его автомобильная семья.

Много информации о нем можно найти здесь, на форума «Полярная почта»: Фарих Фабио Брунович (1896-1985).

А что касается Даксергофа, то он стал известным автомобилистом, пропагандистом этих бензиновых уродцев, редактором альманаха «Автомобилист», автором очерков и книги «На машине за велогонкой». А еще его упоминает Сергей Михайлович Голицын, наследник дворянской семьи Голицыных, в своих замечательных мемуарах «Записки уцелевшего».