Прочитал две книги Семена Экштута. Сначала «Закат империи», а потом, заинтересовавшись автором, биографию Тютчева, вышедшую в ЖЗЛ. Собирался написать сразу про обе, но не уместился, придется сегодня ограничиться только первой.
На Экштута я наткнулся более-менее случайно. В серии «Повседневная жизнь человечества» выходила его книга «Повседневная жизнь русской интеллигенции от эпохи великих реформ до Серебряного века». Ее я сразу читать не стал, хотя и запомнил, но через несколько дней мне попалась на глаза еще одна его книга, «Закат империи. От порядка к хаосу», о последних десятилетиях Российской империи. Я заинтересовался новым именем и выяснил, что автор — человек довольно известный и вполне заслуживающий прочтения:
ЭКШТУТ СЕМЕН АРКАДЬЕВИЧ – историк и культуролог. Родился 20 сентября 1954 года. Окончил философский факультет (1976, диплом с отличием) и очную аспирантуру философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. Доктор философских наук (1995). В течение 15 лет, с 1979 по 1994 год, занимался экономической социологией и социологией труда. С 1994 года работает в журнале «Родина», а с 2001 года – в Институте всеобщей истории Российской академии наук (РАН). В настоящее время – руководитель Центра истории искусств и культуры Института всеобщей истории РАН; заведующий кафедрой «Искусство и гуманитарные науки» Государственного академического университета гуманитарных наук РАН; заместитель главного редактора Российского исторического журнала «Родина». Специалист в области интеллектуальной истории, истории культуры, философии истории, социальной философии. Работы по альтернативной истории и контрфактическому моделированию. Опыты идентификации персонажей портретной живописи и графики из музейных собраний (ГТГ, ГИМ, ГЛМ) и атрибуции художников – авторов произведений. Автор 10 книг, ответственный редактор ряда энциклопедических изданий издательства «Аванта+»
«Закат империи» — книга довольно любопытная. У Экштута есть свое мнение относительно причин падения Российской империи. Мнение в наши дни не очень популярное, но отлично аргументированное. Если коротко, то он утверждает, что основной причиной стало неприятие интеллигенцией (и не только) буржуазного образа жизни и мысли, буржуазных ценностей и принципа личной ответственности:
Русское образованное общество вплоть до 1917 года принципиально отказывалось признавать и принимать буржуазные ценности. Идея личного обогащения не находила поддержки в среде интеллигенции, с точки зрения которой любая деятельность, связанная с извлечением прибыли, не была легитимной, внушала подозрение, казалась сомнительной, тёмной и, главное, аморальной.
. Это тезис доказывается творчеством писателей и поэтов конца девятнадцатого-начала двадцатого веков.
Во-первых, Надсон:
Реконструировав образ лирического героя поэзии Надсона, мы получим ключ к пониманию картины мира и системы ценностей русской интеллигенции, вступавшей в жизнь в 80-е и 90-е годы XIX века и в начале XX века. Перелистаем же "Стихотворения" Надсона и постараемся прочесть их глазами человека, родившегося в пореформенной России, когда стремительно менялся весь жизненный уклад: железные дороги соединяли отдаленные города, преобразуя пространство и время, прочно вошёл в жизнь общества телеграф, появились телефон и электрическое освещение. Идущий к своему завершению "железный" XIX век всё больше и больше воспринимался как век торжества денег и материального успеха, безудержному натиску которого не могли противостоять поблекшие идеалы «шестидесятников». Само слово «идеал» воспринималось как пережиток недавнего прошлого. Была подорвана вера в справедливость и светлое будущее, уныние пришло на смену безудержной вере в прогресс. И поэзия Надсона оказалась удивительно созвучна этому безотрадному настроению...
Почитатель Надсона негодовал не только на господствующее в мире зло, но и на своего ближнего, с которым он расходился во взглядах на то, что именно следует почитать этим злом и как с ним бороться. Если в пореформенной России бесспорным злом могло считаться недавно отменённое крепостное право и его пережитки, взяточничество, произвол, отсутствие гласности — всё это, безусловно, осуждалось интеллигентными людьми, то в период бурного развития буржуазных отношений в 80-х и 90-х годах, когда в Российской империи происходил промышленный переворот, мир значительно усложнился и не мог однозначно восприниматься в чёрно-белых тонах. В России идейные расхождения всегда вели к разрыву человеческих отношений, и муза Надсона запечатлела эту типично российскую безысходность конфликта...
И потомственный дворянин, гордящийся своей родословной и славою своих предков, и офицер, ни на минуту не забывавший о чести мундира, и чиновник, почитающий себя частью государственного механизма империи, и университетский профессор, осознающий себя жрецом высокой науки, и свободный художник, кичащийся принадлежностью к искусству, - все они, богатые и бедные, баловни судьбы и неудачники, толстые и тонкие, все они не скрывали ни своего неуважения, ни своего пренебрежения по отношению к денежному мешку. В их глазах любой толстосум обладал презумпцией виновности и воспринимался как носитель неправды и зла. В этом было принципиальное отличие Российской империи от Западной Европы и Америки, где человек, добившийся материального преуспеяния и жизненного успеха, пользовался колоссальным уважением. Русская интеллигенция была убеждена, что власть золотого тельца, этого идола современной жизни, рано или поздно падёт. И поэзия Надсона отлично выражала эти настроения.
Затем Писемский:
Интеллигент верил в будущее без купца и фабриканта. Задолго до 1917 года в сознании русского интеллигента сформировалось представление о мире без власти капитала. В драме Писемского «Ваал» происходит многоговорящий обмен репликами между депутатом от земства в городской думе и женой богатого коммерсанта.
«Мирович. Знаешь ли ты, что такое купец в человеческом обществе?.. Это паразит и заедатель денег работника и потребителя.
Клеопатра Сергеевна. Но нельзя же обществу быть совсем без купцов. Они тоже пользу приносят.
Мирович. Никакой! Все усилия теперь лучших и честных умов направлены на то, чтобы купцов не было и чтоб отнять у капитала всякую силу! Для этих господ скоро придёт их час, и с ними, вероятно, рассчитаются еще почище, чем некогда рассчитались с феодальными дворянами»
Теперь пошла артиллерия большого калибра — властитель душ, матерый человечище и зеркало русской революции Толстой.
Формально Российская империя еще продолжала существовать, до ее распада оставалось несколько лет, но из империи уже ушла душа, всё омертвело задолго до ее распада. «Здравствуй, новая жизнь!» — восклицают молодые герои чеховского «Вишнёвого сада». Но новая жизнь уже наступила. Русская интеллигенция так сильно жаждала расстаться со старой жизнью, что не понимала того, как по мере отмирания имперских ценностей происходило нарождение совершенно новых отношений - производственных, правовых, нравственных и ценностных. И эти новые отношения, которые были отношениями буржуазными, капиталистическими, совершенно не вписывались в идеалистическую картину мира русской интеллигенции. Интеллигенция не понимала, да и не пыталась понять суть этих отношений. Зато она горела желанием обрести пророка, указующего верный путь, и учителя жизни, олицетворяющего непреложный нравственный ориентир в быстро меняющемся мире. И такой учитель нашёлся.
Экштут, кстати, отмечает, что по отношению к революции Толстой был отнюдь не простым зеркалом: «Хорошо запоминающаяся афористичная ленинская формулировка прочно засела в умах не только школьников, но и исследователей, и это помешало увидеть главное: великий писатель не только отражал взгляды русской интеллигенции, но и формировал их. Вчитываясь в толстовские произведения и вглядываясь в самого автора, интеллигент, собственно, и осознавал самого себя, осмысливал все привходящие обстоятельства времени и места». И тем страшнее толстовское мракобесие и ненависть к новому:
«Возмущает меня это коверканье жизни крестьян. Такая дрянь - Васильчиков и эти Столыпины. Крестьяне, которые лучше, умнее, полезнее их... Как смеют на себя брать, решать эти ерники петербургские то, что крестьяне лучше их понимают? Какая дерзость — ломать крестьянскую общину!»
Толстой, подобно многим русским обывателям, не верил, что книжное знание может быть совместимо с реальной жизнью, а теория может быть приложена к практике. В этих вполне обоснованных сомнениях следует видеть корень негативного отношения Толстого к тем, кто хотел получить образование. «Один из самых больших грехов современных — гордость, что мы, так называемые («подчеркиваю это слово», - сказал Л.Н.) образованные люди, можем помочь народу. Я каждый день получаю письма: гимназисты, курсистки спрашивают, идти ли сейчас в учителя, просвещать народ, или еще кончить курс и потом. В том, что это их призвание и что они могут приносить пользу народу, не сомневаются. Причина этому состоянию — безверие»...
31 марта 1907 года доктор Маковицкий записал в высшей степени характерное толстовское рассуждение: «Какое развращение от газет и от Думы! Вчера Сережа говорил - он, наверное, высказывал мысль большинства, что, слава богу, мы на пути Запада (становимся конституционным буржуазным государством). Этим сказал, как если бы передние завязли в трясину, из которой выхода нет, а мы, "слава богу", шли бы за ними. У них ожесточение (одних против других), войско и выход глупый, материалистический. Пред людьми есть идеал царства божия, а там идеал — материалистическое благо (достаток, благоденствие), сделать доступным всем внешний, материальный комфорт»
К Салтыкову-Щедрину Экштут относится примерно так же, как цитируемый им Иван Сергеевич Аксаков: «При всех его недостатках, это, разумеется, страшный талант и огромный мыслитель. Это своего рода бич божий на Петербургский период русской истории и петербургскую бюрократию -это ее историк. К чему бы он ни прикоснулся, всё под его пером является в карикатуре и обращается в пошлость. <...> У всякого писателя своя роль. Я бы Салтыкова так охарактеризовал: это исторический дворник Петербургского периода. Дворник с огромной метлой. И чем больше он метет, тем больше всякого сору, потому что самый период этот какой-то проклятый»
Михаил Петрович Соловьев, в 90-х годах XIX века служивший заместителем начальника Главного управления по делам печати, со знанием дела писал: «С появлением каждой новой вещи Щедрина валился целый угол старой жизни. Кто помнит впечатление от его "Помпадуров и помпадурш", его "глуповцев" и его "Балалайкина", знает это. Явление, за которое он брался, не могло выжить после его удара. Оно становилось смешно и позорно. Никто не мог отнестись к нему с уважением. И ему оставалось только умереть»332. Однако умирало не только смешное и позорное. Вместе с ним умирал и энтузиазм. Как писал Василий Васильевич Розанов, «после Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России»
Газета «Московские ведомости», носившая официальный характер, в мае 1889 года так откликнулась на смерть Салтыкова-Щедрина: «В тяжелое смутное время конца семидесятых и начала восьмидесятых годов "сатира" Щедрина была таким же развращающим и разрушающим орудием в руках наших террористов, как их подпольные листки, заграничные брошюры и динамитные бомбы. М.Е. Салтыков знал это и не прекращал своих глумлений над теми мерами, которые правительству приходилось принимать в борьбе с революционным террором. Террористы того времени делились на нелегальных и легальных деятелей. Щедрин был, несомненно, самым ярким и даровитым представителем последней категории, принесший России гораздо больше нравственного вреда, чем первая»
Теперь Горький: «Мещане»:
Старик Бессемёнов безуспешно пытается достучаться до своих детей. Он глубоко страдает от того, что никак не может найти общий язык с детьми, которых искренне любит. Старшина малярного цеха был плоть от плоти пореформенной России, он был носителем тех самых мещанских буржуазных ценностей, против которых так активно выступало русское образованное общество. Именно такие люди, как Василий Васильевич Бессемёнов, обеспечивали устойчивость процесса развития капитализма в России. Отвергая мещанские ценности отца, его дети, по сути, отторгали не архаичную мораль прошлого, как им казалось, а буржуазные ценности настоящего. Но они так и не смогли отыскать ничего своего — ни смысла в собственной жизни, ни иных, антибуржуазных ценностей.
Его же «Дачники»:
Свою неудовлетворенность жизнью дачники постоянно выказывают в многочисленных и продолжительных разговорах, пытаясь компенсировать эту неудовлетворенность поисками идеалов. Для них важно не то, что они делают в жизни, а то, каким идеалам поклоняются, хотя и не могут их сформулировать. Горьковские дачники страдают обломовщиной. Они так и не овладели секретами своего профессионального ремесла, не умеют достойно и честно трудиться и не умеют добросовестно каждый день делать свое дело. Они не ищут и не видят смысла жизни в том, чтобы изо дня в день на совесть делать свое дело, нести ответственность за себя и своих близких. Вместо этого они алчут незамедлительного воплощения книжного идеала в косной действительности, о чем красиво говорит Рюмин: «Чтобы жизнь имела смысл, нужно делать какое-то огромное, важное дело... следы которого остались бы в веках... Нужно строить какие-то храмы...» Однако от частого повторения эти избитые рассуждения уже порядком надоели даже самим дачникам: нет никакой определённости в этих словах, неясно, в чем должно заключаться это огромное, важное дело.
Эти «кухаркины дети», в детстве и юности знавшие нужду и голод, сейчас вполне обеспечены и сыты. Все они сумели получить интеллигентные профессии, позволяющие им вести безбедное существование. Мы не знаем, каковы их политические взгляды и есть ли они у них вообще, но, очевидно, дачники не ощущают на себе никакого политического гнета или произвола. Постоянно тоскуя об отсутствии в их жизни каких-то неясных идеалов, дачники не живут реальной жизнью и все силы тратят на то, чтобы прятаться от реальных проблем.
Именно поэтому никто не смог понять Чехова, назвавшего «Вишневый сад» комедией:
Антон Павлович Чехов стал первым русским писателем, который понял, что новая, ещё только формирующаяся капиталистическая реальность позволяет деятельному, целеустремленному и образованному человеку не только максимально самореализоваться, но и преобразовывать окружающий мир.
Чехов настаивал, что «Вишневый сад» — это комедия. Но его не понимали даже Станиславский и Немирович-Данченко. Даже в наши дни, когда минуло более столетия с момента написания пьесы, комедийность «Вишневого сада» воспринимается как мнимость. Однако если вдуматься — это самая настоящая комедия, центральные персонажи которой ведут бесконечные разговоры на краю пропасти, вместо того чтобы действовать, и в упор не видят очевидного выхода из их ситуации. Впрочем, если бы Раневская и Гаев приняли предложенный Лопахиным выход и успешно реализовали его проект, то это была бы не просто совсем другая пьеса, а совсем другая страна. Комедийность ситуации состояла в том, что несколько поколений русской интеллигенции предпочитали испытывать «мильон терзаний», а не искать реального выхода в предлагаемых жизненных обстоятельствах. Но такова была система ценностей этих образованных людей. Именно так они смотрели на мир, нимало не заботясь о соответствии своей картины мира реальной действительности. И в этой картине мира «хорошая, добрая, славная» Раневская была и остаётся тонкой и страдающей натурой, а Лопахин - новым грубым хозяином жизни, почти насильником: «кулаком», «хамом», «хищным зверем». Понять суть вещей были способны лишь единицы.
И, наконец, парадоксальная фигура Дягилева. Парадоксальная, потому что, с одной стороны, он был первым деятелем искусства эпохи капитализма:
Сам Дягилев говорил о себе: «Я — художник без картин, писатель — без полного собрания, музыкант - без композиций». Он был великий импресарио. В наши дни этот титул не нуждается в объяснениях, но в конце XIX - начале XX века требовал и объяснений, и оправданий. В головах даже очень образованных людей с трудом укладывалась мысль, что выдающимся организатором творческого процесса и главой нового художественного направления может быть человек, который не рисует декораций, не пишет картин и не сочиняет музыку. В Дягилеве не было ни капли обломовщины. Среди безвольных и вечно колеблющихся современников Дягилев выделялся своей твердой волей, безграничным умением преодолевать самые трудные препятствия и умением доводить до конца любое начатое дело.
И несмотря на это, он и сам принял сторону разрушительной «обломовской» интеллигенции, противостоявшей созидательному капитализму:
Начавшаяся первая русская революция поставила интеллигентного человека перед необходимостью сделать выбор: нравственно поддержать власть перед лицом надвигающейся смуты или радоваться крушению этой власти. Сергей Павлович Дягилев, лично обязанный Николаю II за неоднократные субсидии, встретил весть о начале революции с бокалом шампанского в руках. Даже если интеллигент не был связан с революционным подпольем и мало интересовался политикой, то и в этом случае он не был склонен поддерживать власть, предпочитая от нее дистанцироваться и не понимая того, что крушение этой ненавистной власти будет означать неизбежный крах привычного жизненного уклада.
И заключение:
Развитие капитализма в России ассоциировалось не с ростом производительных сил страны, а с мошенничеством и неправедной наживой. Очевидные для всех плутни периода первоначального капиталистического накопления вызывали справедливое негодование, но мешали понять суть дела и увидеть созидательную роль капитала: создание новых рабочих мест, мощное развитие путей сообщения, ускоренное развитие промышленности, оживление торговли, формирование системы высшего специального образования, повышение уровня бытовой культуры...
То самое неприятие буржуазных ценностей и личной ответственности, которое в течение нескольких поколений демонстрировало русское образованное общество, привело к тому, что русский интеллигент легко воспринял идею всепроникающего вмешательства государства во все сферы жизни общества — от снабжения населения продовольствием и топливом до государственного диктата в сфере культуры.
Казалось бы, времена перестройки прошли, сейчас в моде левые настроения, а вот поди ж ты, не угасла свеча разума :).
Ну, вот, писал-писал, а так и не смог придумать, куда можно было бы вставить вот эту цитату. А она так хорошо характеризует и книгу, и автора, что выкинуть ее совсем было бы расточительством. Народ не позволит нам разбрасываться цитатами, поэтому вот:
Строго говоря, в самом желании буржуазного счастья нет ничего постыдного, если это счастье достигается честным и упорным трудом, добросовестным выполнением своих договорных обязательств... Тот, кто исповедует буржуазные ценности, исходит из презумпции базовой важности любой заключённой сделки, любого оформленного договора. Он знает, что договор — это самодостаточная ценность, оправданная самим фактом своего существования, а личное преуспеяние всегда идёт рука об руку с добросовестным выполнением этого договора. Если человек завоёвывает своё право на богатство, личное преуспеяние, комфорт и благополучие, не отказываясь при этом от своей ответственности ни за свои договорные обязательства, ни за свои поступки, то такой человек всегда выглядит респектабельным и перед судом собственной совести, и в глазах окружающих.
