/* Google analytics */

Saturday, January 18, 2014

Закат империи. Семен Аркадьевич Экштут

Прочитал две книги Семена Экштута. Сначала «Закат империи», а потом, заинтересовавшись автором, биографию Тютчева, вышедшую в ЖЗЛ. Собирался написать сразу про обе, но не уместился, придется сегодня ограничиться только первой.

На Экштута я наткнулся более-менее случайно. В серии «Повседневная жизнь человечества» выходила его книга «Повседневная жизнь русской интеллигенции от эпохи великих реформ до Серебряного века». Ее я сразу читать не стал, хотя и запомнил, но через несколько дней мне попалась на глаза еще одна его книга, «Закат империи. От порядка к хаосу», о последних десятилетиях Российской империи. Я заинтересовался новым именем и выяснил, что автор — человек довольно известный и вполне заслуживающий прочтения:

ЭКШТУТ СЕМЕН АРКАДЬЕВИЧ – историк и культуролог. Родился 20 сентября 1954 года. Окончил философский факультет (1976, диплом с отличием) и очную аспирантуру философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. Доктор философских наук (1995). В течение 15 лет, с 1979 по 1994 год, занимался экономической социологией и социологией труда. С 1994 года работает в журнале «Родина», а с 2001 года – в Институте всеобщей истории Российской академии наук (РАН). В настоящее время – руководитель Центра истории искусств и культуры Института всеобщей истории РАН; заведующий кафедрой «Искусство и гуманитарные науки» Государственного академического университета гуманитарных наук РАН; заместитель главного редактора Российского исторического журнала «Родина». Специалист в области интеллектуальной истории, истории культуры, философии истории, социальной философии. Работы по альтернативной истории и контрфактическому моделированию. Опыты идентификации персонажей портретной живописи и графики из музейных собраний (ГТГ, ГИМ, ГЛМ) и атрибуции художников – авторов произведений. Автор 10 книг, ответственный редактор ряда энциклопедических изданий издательства «Аванта+»

«Закат империи» — книга довольно любопытная. У Экштута есть свое мнение относительно причин падения Российской империи. Мнение в наши дни не очень популярное, но отлично аргументированное. Если коротко, то он утверждает, что основной причиной стало неприятие интеллигенцией (и не только) буржуазного образа жизни и мысли, буржуазных ценностей и принципа личной ответственности:

Русское образованное общество вплоть до 1917 года принципиально отказывалось признавать и принимать буржуазные ценности. Идея личного обогащения не находила поддержки в среде интеллигенции, с точки зрения которой любая деятельность, связанная с извлечением прибыли, не была легитимной, внушала подозрение, казалась сомнительной, тёмной и, главное, аморальной.

. Это тезис доказывается творчеством писателей и поэтов конца девятнадцатого-начала двадцатого веков.

Во-первых, Надсон:

Реконструировав образ лирического героя поэзии Надсона, мы получим ключ к пониманию картины мира и системы ценностей русской интеллигенции, вступавшей в жизнь в 80-е и 90-е годы XIX века и в начале XX века. Перелистаем же "Стихотворения" Надсона и постараемся прочесть их глазами человека, родившегося в пореформен­ной России, когда стремительно менялся весь жизненный уклад: железные дороги соединяли отдаленные города, преобразуя пространство и время, прочно вошёл в жизнь общества телеграф, появились телефон и электрическое освещение. Идущий к своему завершению "железный" XIX век всё больше и больше воспринимался как век торжества денег и материального успеха, безудержному на­тиску которого не могли противостоять поблекшие идеалы «шестидесятников». Само слово «идеал» воспринималось как пережиток недавнего прошлого. Была подорвана вера в справедливость и светлое будущее, уныние пришло на смену безудержной вере в прогресс. И поэзия Надсона оказалась удивительно созвучна этому безотрадному на­строению...

Почитатель Надсона негодовал не только на господ­ствующее в мире зло, но и на своего ближнего, с которым он расходился во взглядах на то, что именно следует почитать этим злом и как с ним бороться. Если в пореформенной России бесспорным злом могло считаться недавно отме­нённое крепостное право и его пережитки, взяточничество, произвол, отсутствие гласности — всё это, безусловно, осуждалось интеллигентными людьми, то в период бурного развития буржуазных отношений в 80-х и 90-х годах, когда в Российской империи происходил промышленный пере­ворот, мир значительно усложнился и не мог однозначно восприниматься в чёрно-белых тонах. В России идейные расхождения всегда вели к разрыву человеческих отноше­ний, и муза Надсона запечатлела эту типично российскую безысходность конфликта...

И потомственный дворянин, гордящийся своей родос­ловной и славою своих предков, и офицер, ни на минуту не забывавший о чести мундира, и чиновник, почитающий себя частью государственного механизма империи, и универси­тетский профессор, осознающий себя жрецом высокой нау­ки, и свободный художник, кичащийся принадлежностью к искусству, - все они, богатые и бедные, баловни судьбы и неудачники, толстые и тонкие, все они не скрывали ни своего неуважения, ни своего пренебрежения по отношению к денежному мешку. В их глазах любой толстосум обладал презумпцией виновности и воспринимался как носитель неправды и зла. В этом было принципиальное отличие Российской империи от Западной Европы и Америки, где человек, добившийся материального преуспеяния и жизнен­ного успеха, пользовался колоссальным уважением. Русская интеллигенция была убеждена, что власть золотого тельца, этого идола современной жизни, рано или поздно падёт. И поэзия Надсона отлично выражала эти настроения.

Затем Писемский:

Интеллигент верил в будущее без купца и фабриканта. Задолго до 1917 года в сознании русского интеллигента сформировалось представление о мире без власти капитала. В драме Писемского «Ваал» происходит многоговорящий обмен репликами между депутатом от земства в городской думе и женой богатого коммерсанта.

«Мирович. Знаешь ли ты, что такое купец в человеческом обществе?.. Это паразит и заедатель денег работника и потребителя.

Клеопатра Сергеевна. Но нельзя же обществу быть совсем без купцов. Они тоже пользу приносят.

Мирович. Никакой! Все усилия теперь лучших и чест­ных умов направлены на то, чтобы купцов не было и чтоб отнять у капитала всякую силу! Для этих господ скоро придёт их час, и с ними, вероятно, рассчитаются еще почище, чем некогда рассчитались с феодальными дворянами»

Теперь пошла артиллерия большого калибра — властитель душ, матерый человечище и зеркало русской революции Толстой.

Формально Российская империя еще продолжала су­ществовать, до ее распада оставалось несколько лет, но из империи уже ушла душа, всё омертвело задолго до ее рас­пада. «Здравствуй, новая жизнь!» — восклицают молодые герои чеховского «Вишнёвого сада». Но новая жизнь уже наступила. Русская интеллигенция так сильно жаждала рас­статься со старой жизнью, что не понимала того, как по мере отмирания имперских ценностей происходило нарождение совершенно новых отношений - производственных, право­вых, нравственных и ценностных. И эти новые отношения, которые были отношениями буржуазными, капиталисти­ческими, совершенно не вписывались в идеалистическую картину мира русской интеллигенции. Интеллигенция не понимала, да и не пыталась понять суть этих отношений. Зато она горела желанием обрести пророка, указующего верный путь, и учителя жизни, олицетворяющего непре­ложный нравственный ориентир в быстро меняющемся мире. И такой учитель нашёлся.

Экштут, кстати, отмечает, что по отношению к революции Толстой был отнюдь не простым зеркалом: «Хорошо запоминающаяся афористичная ленинская формулировка прочно засела в умах не только школьников, но и исследо­вателей, и это помешало увидеть главное: великий писатель не только отражал взгляды русской интеллигенции, но и формировал их. Вчитываясь в толстовские произведения и вглядываясь в самого автора, интеллигент, собственно, и осознавал самого себя, осмысливал все привходящие обстоятельства времени и места». И тем страшнее толстовское мракобесие и ненависть к новому:

«Возмущает меня это коверканье жизни крестьян. Такая дрянь - Васильчиков и эти Столыпины. Крестьяне, которые лучше, умнее, полезнее их... Как смеют на себя брать, решать эти ерники петербургские то, что крестьяне лучше их понимают? Какая дерзость — ломать крестьянскую общину!»

Толстой, подобно многим русским обывателям, не верил, что книжное знание может быть совместимо с реальной жизнью, а теория может быть приложена к практике. В этих вполне обоснованных сомнениях следует видеть корень негативного отношения Толстого к тем, кто хотел получить образование. «Один из самых больших грехов современных — гордость, что мы, так называемые («подчеркиваю это слово», - сказал Л.Н.) образованные люди, можем помочь народу. Я каждый день получаю письма: гимназисты, курсистки спрашивают, идти ли сейчас в учителя, просвещать народ, или еще кончить курс и потом. В том, что это их призвание и что они могут приносить пользу народу, не сомневаются. Причина этому состоянию — безверие»...

31 марта 1907 года доктор Маковицкий записал в высшей степени характерное толстовское рассуждение: «Какое развращение от газет и от Думы! Вчера Сережа говорил - он, наверное, высказывал мысль большинства, что, слава богу, мы на пути Запада (становимся конституционным буржу­азным государством). Этим сказал, как если бы передние завязли в трясину, из которой выхода нет, а мы, "слава богу", шли бы за ними. У них ожесточение (одних против других), войско и выход глупый, материалистический. Пред людьми есть идеал царства божия, а там идеал — материалистическое благо (достаток, благоденствие), сделать доступным всем внешний, материальный комфорт»

К Салтыкову-Щедрину Экштут относится примерно так же, как цитируемый им Иван Сергеевич Аксаков: «При всех его не­достатках, это, разумеется, страшный талант и огромный мыслитель. Это своего рода бич божий на Петербургский период русской истории и петербургскую бюрократию -это ее историк. К чему бы он ни прикоснулся, всё под его пером является в карикатуре и обращается в пошлость. <...> У всякого писателя своя роль. Я бы Салтыкова так охарактеризовал: это исторический дворник Петербургско­го периода. Дворник с огромной метлой. И чем больше он метет, тем больше всякого сору, потому что самый период этот какой-то проклятый»

Михаил Петрович Соловьев, в 90-х годах XIX века служивший заместителем начальника Главного управления по делам печати, со знанием дела писал: «С появлением каждой новой вещи Щедрина валился целый угол старой жизни. Кто помнит впечатление от его "Помпадуров и помпадурш", его "глуповцев" и его "Ба­лалайкина", знает это. Явление, за которое он брался, не могло выжить после его удара. Оно становилось смешно и позорно. Никто не мог отнестись к нему с уважением. И ему оставалось только умереть»332. Однако умирало не только смешное и позорное. Вместе с ним умирал и энтузиазм. Как писал Василий Васильевич Розанов, «после Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России»

Газета «Московские ведомости», носившая официаль­ный характер, в мае 1889 года так откликнулась на смерть Салтыкова-Щедрина: «В тяжелое смутное время конца семидесятых и начала восьмидесятых годов "сатира" Ще­дрина была таким же развращающим и разрушающим орудием в руках наших террористов, как их подпольные листки, заграничные брошюры и динамитные бомбы. М.Е. Салтыков знал это и не прекращал своих глумлений над теми мерами, которые правительству приходилось при­нимать в борьбе с революционным террором. Террористы того времени делились на нелегальных и легальных деяте­лей. Щедрин был, несомненно, самым ярким и даровитым представителем последней категории, принесший России гораздо больше нравственного вреда, чем первая»

Теперь Горький: «Мещане»:

Старик Бессемёнов безуспешно пытается достучаться до своих детей. Он глубоко страдает от того, что никак не может найти общий язык с детьми, которых искренне любит. Старшина малярного цеха был плоть от плоти по­реформенной России, он был носителем тех самых мещан­ских буржуазных ценностей, против которых так активно выступало русское образованное общество. Именно такие люди, как Василий Васильевич Бессемёнов, обеспечивали устойчивость процесса развития капитализма в России. Отвергая мещанские ценности отца, его дети, по сути, от­торгали не архаичную мораль прошлого, как им казалось, а буржуазные ценности настоящего. Но они так и не смогли отыскать ничего своего — ни смысла в собственной жизни, ни иных, антибуржуазных ценностей.

Его же «Дачники»:

Свою неудовлетворенность жизнью дачники постоянно выказывают в много­численных и продолжительных разговорах, пытаясь компенсировать эту неудовлетворенность поисками идеалов. Для них важно не то, что они делают в жизни, а то, каким идеалам поклоняются, хотя и не могут их сформулировать. Горьковские дачники страдают обломовщиной. Они так и не овладели секретами своего профессионального ремесла, не умеют достойно и честно трудиться и не умеют добросовестно каждый день делать свое дело. Они не ищут и не видят смысла жизни в том, чтобы изо дня в день на совесть делать свое дело, нести ответственность за себя и своих близких. Вместо этого они алчут незамедлительного во­площения книжного идеала в косной действительности, о чем красиво говорит Рюмин: «Чтобы жизнь имела смысл, нужно делать какое-то огромное, важное дело... следы которого остались бы в веках... Нужно строить какие-то храмы...» Однако от частого повторения эти избитые рассуждения уже порядком надоели даже самим дачни­кам: нет никакой определённости в этих словах, неясно, в чем должно заключаться это огромное, важное дело.

Эти «кухаркины дети», в детстве и юности знавшие нужду и голод, сейчас вполне обеспечены и сыты. Все они сумели получить ин­теллигентные профессии, позволяющие им вести безбедное существование. Мы не знаем, каковы их политические взгляды и есть ли они у них вообще, но, очевидно, дачники не ощущают на себе никакого политического гнета или произвола. Постоянно тоскуя об отсутствии в их жизни каких-то неясных идеалов, дачники не живут реальной жизнью и все силы тратят на то, чтобы прятаться от ре­альных проблем.

Именно поэтому никто не смог понять Чехова, назвавшего «Вишневый сад» комедией:

Антон Павлович Чехов стал первым русским писателем, который понял, что новая, ещё только формирующаяся капиталистическая реальность позволяет деятельному, целеустремленному и образованному человеку не только максимально самореализоваться, но и преобразовывать окружающий мир.

Чехов настаивал, что «Вишневый сад» — это комедия. Но его не понимали даже Станиславский и Немирович-Данченко. Даже в наши дни, когда минуло более столетия с момента написания пьесы, комедийность «Вишневого сада» воспринимается как мнимость. Однако если вду­маться — это самая настоящая комедия, центральные персонажи которой ведут бесконечные разговоры на краю пропасти, вместо того чтобы действовать, и в упор не видят очевидного выхода из их ситуации. Впрочем, если бы Ра­невская и Гаев приняли предложенный Лопахиным выход и успешно реализовали его проект, то это была бы не просто совсем другая пьеса, а совсем другая страна. Комедийность ситуации состояла в том, что несколько поколений рус­ской интеллигенции предпочитали испытывать «мильон терзаний», а не искать реального выхода в предлагаемых жизненных обстоятельствах. Но такова была система цен­ностей этих образованных людей. Именно так они смотрели на мир, нимало не заботясь о соответствии своей картины мира реальной действительности. И в этой картине мира «хорошая, добрая, славная» Раневская была и остаётся тонкой и страдающей натурой, а Лопахин - новым грубым хозяином жизни, почти насильником: «кулаком», «хамом», «хищным зверем». Понять суть вещей были способны лишь единицы.

И, наконец, парадоксальная фигура Дягилева. Парадоксальная, потому что, с одной стороны, он был первым деятелем искусства эпохи капитализма:

Сам Дягилев говорил о себе: «Я — художник без картин, писатель — без полного собрания, музыкант - без композиций». Он был вели­кий импресарио. В наши дни этот титул не нуждается в объяснениях, но в конце XIX - начале XX века требовал и объяснений, и оправданий. В головах даже очень образован­ных людей с трудом укладывалась мысль, что выдающимся организатором творческого процесса и главой нового худо­жественного направления может быть человек, который не рисует декораций, не пишет картин и не сочиняет музыку. В Дягилеве не было ни капли обломовщины. Среди без­вольных и вечно колеблющихся современников Дягилев выделялся своей твердой волей, безграничным умением преодолевать самые трудные препятствия и умением доводить до конца любое начатое дело.

И несмотря на это, он и сам принял сторону разрушительной «обломовской» интеллигенции, противостоявшей созидательному капитализму:

Начавшаяся первая русская революция поставила интеллигентного человека перед необходимостью сделать выбор: нравственно поддержать власть перед лицом над­вигающейся смуты или радоваться крушению этой власти. Сергей Павлович Дягилев, лично обязанный Николаю II за неоднократные субсидии, встретил весть о начале револю­ции с бокалом шампанского в руках. Даже если интеллигент не был связан с революционным подпольем и мало интере­совался политикой, то и в этом случае он не был склонен поддерживать власть, предпочитая от нее дистанцироваться и не понимая того, что крушение этой ненавистной власти будет означать неизбежный крах привычного жизненного уклада.

И заключение:

Развитие капитализма в России ассоциировалось не с ростом производительных сил страны, а с мошенничеством и неправедной наживой. Очевидные для всех плутни периода первоначального капиталистического накопления вызывали справедливое негодование, но мешали понять суть дела и увидеть созидательную роль капитала: создание новых рабочих мест, мощное развитие путей сообщения, ускоренное развитие промышленности, оживление торговли, формирование системы высшего специального образования, повы­шение уровня бытовой культуры...

То самое неприятие буржуазных ценностей и личной ответственности, которое в течение нескольких поколений демонстрировало русское образованное общество, привело к тому, что русский интеллигент легко воспринял идею всепроникающего вмешательства государства во все сферы жизни общества — от снабжения населения продоволь­ствием и топливом до государственного диктата в сфере культуры.

Казалось бы, времена перестройки прошли, сейчас в моде левые настроения, а вот поди ж ты, не угасла свеча разума :).

Ну, вот, писал-писал, а так и не смог придумать, куда можно было бы вставить вот эту цитату. А она так хорошо характеризует и книгу, и автора, что выкинуть ее совсем было бы расточительством. Народ не позволит нам разбрасываться цитатами, поэтому вот:

Строго говоря, в самом желании буржуазного счастья нет ничего постыдного, если это счастье достигается честным и упорным трудом, добросовестным выполнением своих договорных обязательств... Тот, кто исповедует буржуазные ценности, исходит из презумпции базовой важности любой заклю­чённой сделки, любого оформленного договора. Он знает, что договор — это самодостаточная ценность, оправданная самим фактом своего существования, а личное преуспеяние всегда идёт рука об руку с добросовестным выполнением этого договора. Если человек завоёвывает своё право на богатство, личное преуспеяние, комфорт и благополучие, не отказываясь при этом от своей ответственности ни за свои договорные обязательства, ни за свои поступки, то такой человек всегда выглядит респектабельным и перед судом собственной совести, и в глазах окружающих.

No comments:

Post a Comment