Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. Александр Маркович Эткинд

Слышал много хорошего об этом авторе, но первое знакомство не пошло. Я ожидал чего-то другого — истории освоения новых земель, наверное. Но Эткинд в самом начале уточняет, что «разрабатывая свою политизированную концепцию культурной истории, я намереваюсь соединить ее с более традиционным, текст-ориентированным подходом, характерным для литературоведа». Меня эта фраза, признаться, сразу вышибла из колеи. Тут тебе и культура, и история, и политика, да еще и текст-ориентированные. Возможно, имелось в виду, что автор будет рассматривать не само явление колонизации, а его восприятие и интерпретации. Но тут я не уверен. Во всяком случае, он рассуждает настолько широкими понятиями, что совершенно непонятно, где в его рассуждениях российская специфика и чем вообще Россия отличается от любой другой страны. После этого я на протяжении нескольких десятков страниц пытался восстановить сбившийся ритм, но на это мне не хватило мозгов. Я не смог найти смысл в предложениях вроде следующего: «В мои намерения не входит искать исторический инвариант, охватывающий столетия; скорее я стремлюсь понять повторяющиеся взаимодействия между изменяющимися географическими, экологическими и политическими факторами, которые определили имперский опыт России». Само понятие колонизации, раньше интуитивно понятное, в процессе чтения размылось. Где-то в тексте Эткинд очень коротко приводит мнение Антонио Грамши: «В 1920-х итальянский марксист Антонио Грамши назвал отношения между двумя частями своей страны – югом и севером – колониальной эксплуатацией. Он понимал сложность этой внутринациональной, даже внутриэтнической колонизации лучше, чем его предшественники. Ее культурный вектор Грамши назвал гегемонией; он отличался от политического вектора – доминирования, и экономического вектора – эксплуатации». Вот эта мысль мне понятна — она четко сформулирована и продуктивна. Над ней стоит размышлять. К сожалению, Эткинд от нее уходит и начинает, как мне показалось, метаться от одной проблемы к другой. План книги, который он определил во введении, выглядит мешаниной надуманных вопросов:

Главы 1 и 2 раскрывают контекст холодной войны в концепции «Ориентализма» Эдварда Саида и дополняют Саида, рассматривая приключения некоторых ориенталистов в России. В главе 3 я обращаюсь к дискуссиям о происхождении российской монархии и тому, как они объясняли природу внутренней колонизации. Глава 4 прослеживает парадигму самоколонизации в наиболее известных трудах по российской историографии XIX века. Глава 5 посвящена торговле пушниной, которой Россия была обязана ранним экономическим бумом и географической экспансией на восток. Этот выгодный бизнес создал огромную территорию, впоследствии пережившую смуты, расколы и реколонизации. В главах 6 и 7 рассмотрены специфические институты внутренней колонизации – сословие и община. Конструируя аналогию между расой и сословием, я приглашаю читателей проследить, как Санкт-Петербург превращался из форпоста колонизации в чудо Просвещения. Глава 8 посвящена бурной интеллектуальной деятельности одного из институтов власти Российской империи – Министерства внутренних дел. Заключительная часть книги включает несколько частных случаев культурной истории империи. Глава 9 обращается к Иммануилу Канту в неожиданный и малоизвестный период его биографии – годы его российского подданства. Я не согласен с современными исследователями, которые представляют Канта игнорирующим проблемы колониального угнетения или нечувствительным к ним. Напротив, в моем представлении он, обладавший ранним опытом белого субалтерна, – (пост)колониальный интеллектуал. В главе 10 я рассматриваю религиозные движения в России в их мифических и реальных связях с революцией. Экзотизируя народ и интерпретируя его «тайную жизнь», миссионеры, историки и этнографы конца XIX века приписывали ему самые невероятные черты. В результате народники и социалисты рассчитывали на помощь народных сект в осуществлении своих проектов революции, тоже невероятных. В главе 11 сравниваются антиимперские нарративы двух больших авторов – Джозефа Конрада и Николая Лескова. Оба они, каждый по-своему, увлеченно исследовали опыт Российской империи и резко критиковали его. На основе трех классических текстов русской литературы в главе 12 я рассматриваю русский роман как механизм жертвоприношения, который воспроизводил меняющиеся взаимоотношения между полами и сословиями в империи. Теоретические взгляды Михаила Бахтина и Рене Жирара тут соединяются с историческим контекстом внутренней колонизации.

Почему Саид? Зачем Кант? Выбор объектов для рассмотрения ставит в тупик так же, как выбор единиц измерения там, где речь заходит о чем-то измеримом: Вместе Московское государство, Россия и СССР контролировали 65 млн км2/лет – много больше, чем Британская империя (45 млн км2/лет) и Римская (30 млн км2/лет; см.: Taagepera 1988). Почему здесь автор делит километры на годы, уму непостижимо. Может, я понял бы больше, если бы смог дочитать, но, к сожалению, далеко я не продвинулся. Хурму и фиги в мои ли руки? Тут не моя голова нужна, извините.

Поезд на третьем пути. Дон-Аминадо

Воспоминания Аминада Петровича Шполянского, известного в начале двадцатого века под псевдонимом Дон-Аминадо поэта-сатирика. Пишет в основном о провинциальной жизни. Пишет неплохо, немного обрывочно, короткими абзацами, как бы с трудом вспоминая отдельные случайные события:

"Поэзия должна быть глуповата"...

Не этим ли пронзительным откровением Пушкина озарено было начало дней?.. Пролог истории одного поколения?

Всё в этом прологе было поэзией, выдумкой, преувеличением, миражем, обожанием и поклонением.

С ужасом и восторгом стояли мы пред единственным в городе оружейным магазином и мысленно выбирали двухствольные винтовки, охотничьи ножи и кривые ятаганы.

Зловещим шёпотом обсуждали грядущую экспедицию.

Портрет президента Крюгера с окладистой бородою и выбритыми усами -- был святыней.

Расстоянием не стеснялись. Жертвенный порыв с географией ни считался.

-- Из Треповки в Трансвааль прямо, без пересадки, на освобождение Буров!

Проклятие Англии, смерть лорду Китченеру!

В отряде было десять человек. Стрижка бобриком. В глазах сумасшедшинка. Фуражки на бок. Штаны со штрипками. В бляхах на поясах солнце играет.

Вперед без страха и сомнений

На подвиг доблестный, друзья!

...В одной версте от города, как раз за казенным садом -- шорох, враги, засада! два городовых, невидимая тьма родителей, и во главе -- Василий Касьянович Дубовский, классный надзиратель, по прозванию Козёл.

И сказал нам Козёл несколько слов, о которых лучше не вспоминать.

Стыд, позор, отобранные ятаганы, тёмный карцер, обитый войлоком.

А главное, -- издевательство и презрительные насмешки усатых восьмиклассников, говоривших басом и только о любви.

В течение двух недель, во время большой перемены, когда вся гимназия играла в чехарду и уплетала бутерброды с чайной колбасой, мы, защитники угнетённых народов, должны были исписывать страницу за страницей, повторяя одну и ту же фразу, придуманную самим Федором Ивановичем Прокешем, директором гимназии, добродушным чехом в синем вицмундире и благоуханных бакенбардах:

-- Ego sum asinus magnus.

Надо сказать правду, пережили мы эту первую мировую несправедливость довольно быстро, и духом не упали.

Поддержал нас только один Мелетий Карпович Крыжановский, которого за глаза называли просто Мелетием, учитель словесности и друг малых сих...

Сняв свои золотые очки, как это бывало с ним во всех торжественных случаях, и улыбаясь одними хохлацкими глазами, вовремя сказал он нам голубиное слово:

-- Все это пустяки, дети мои. А главное, когда будут вас на Страшном Суде допрашивать, какие были ваши на этом свете дела и занятия, так полным голосом и отвечайте:

-- Прежде всего, удирали к бурам!

И надев очки, и высоко подняв указательный палец, скороговоркой добавлял:

-- За это вам многое простится.

Запомнились две истории. Во-первых, о Саше Джибелли и Сергее Уточкине (тот самый, который пионер-авиатор, великий спортсмен в лучшем смысле этого слова):

Станислав Лем. Геннадий Прашкевич, Владимир Борисов

То, что должно было быть биографией Лема, к сожалению, моих надежд не оправдало. Авторы как-то не смогли заглянуть пану Станиславу в душу и увидеть там что-то, о чем он сам умолчал или не знал. Если я и узнал из этой книги что-то новое о Леме как человеке, то только из его собственных (и его сына Томаша) цитат. Но зато уж эти цитаты мне очень на душу легли.

Когда мой сын изучал физику в Принстоне, я поддерживал с ним весьма интенсивную переписку. И он жаловался матери в письме, что отец, вместо того чтобы писать о своей внутренней жизни или расспрашивать о его настроениях, пишет о галактиках, о чёрных дырах, об искривлении пространства. Моя жена ему ответила: “Внутренней жизнью твоего отца являются именно чёрные дыры и галактики”.

...

В 1955 году Станислав Лем был представлен к «Золотому кресту Заслуги». Конечно, он принял эту награду. «Ибо я не оцениваю человечество как совершенно безнадёжный и неизлечимый случай».

...

[О «Сумме технологии»] Вся книга как бы является второй частью рассуждения, первая часть которого звучит: “если в результате такой или иной серии спровоцированных людьми катаклизмов нас не провалят в тартарары, то могло бы быть так или так…” Вся книга посвящена этому “так или так”. Об этом свидетельствует, между прочим, её иронический тон, весьма отчётливо проявляющийся во многих местах; это как бы представление для некоего дегенерата и пьяницы о том, какие перспективы открылись бы перед ним, если бы он захотел перестать быть тем и другим.

...

«Я отдаю себе отчёт в том, что очень затрудняю, а временами даже делаю невозможной работу своих переводчиков, когда нашпиговываю книги определениями, которые могут быть понятны лишь на польском языке, но ничего тут не поделаешь, — говорил Лем. — Всё же, что касается неологизмов, я ограничиваюсь минимумом. Если бы я на самом деле взялся придумать язык какой-то иной эпохи, то потратил бы полжизни на то, чтобы написать совершенно непонятную книгу, разве что добавил бы к ней словарь с энциклопедией, также придуманной мной. А пока скажу, что я всё-таки стараюсь избегать невольной юмористики и позволяю себе развлекательное словотворчество лишь в произведениях гротескового направления»

...

Мне бы хотелось дискутировать с академиями, потому что есть о чём дискутировать, а меня приглашают на встречу с молодёжью из экономическо-железнодорожного техникума. Что я могу сказать этой молодёжи?»

...

Я думаю, что трудность состоит в том, чтобы для каждой истории найти некий особый стилистический приём. В принципе, этот приём, этот языковый план, который господствует в большинстве рассказов сборника “Кибериада”, — это Пасек, пропущенный через Сенкевича и высмеянный Гомбровичем.

А вот эта история, произошедшая во время визита в СССР, по-моему, удивительна. Наверное, только физикам было позволено такое:

Дети Гитлера. Гвидо Кнопп

Исследование, посвященное Гитлерюгенду — его назначению, внутренней организации, методам работы с детьми и т.д. Я ожидал немного другого, потому что эти темы и так прекрасно известны по другим политическим детским организациям, от скаутов до пионеров. Мне-то хотелось больше личных воспоминаний, особенно от нонконформистски настроенных детей, а не просто: «Ходили в походы, пели у костра». Кстати, автор считает, что такие ностальгические воспоминания о детстве в Гитлерюгенд — попытка уклониться от ответственности:

Изображение отрывочных безобидных переживаний есть не что иное, как попытка ухода от ответственности за происходившее, объяснение свой собственной немощи. Действительно, что «плохого» можно найти в этих спортивных упражнениях с обручами на зеленой лужайке? Плохой была большая цель, которая скрывалась за попытками нацистского режима, — «притянуть к себе сердца молодежи», как того требовал Геббельс.

Не стоит, наверное, требовать от детей такого глубокого понимания. С другой стороны, бесспорно, что кое в чем Гитлерюгенд отличался от всех других политических детских организаций, и эти детали в книге особенно интересны, хотя и скудны. Мне кажется, что даже дети должны были бы как-то реагировать на попытки вбить им в головы привычку к безусловному повиновению:

Роберт Лей, выступая в Зонтхофене на празднике по случаю завершения учебы, заявил: «Мы хотим знать, несут ли эти мужчины в себе желание руководить, господствовать. НСДАП и её вожди должны хотеть господствовать. Мы хотим господствовать. Мы получаем радость от чувства господства не потому, что мы деспоты или посвятили себя служению тирании, а потому, что мы непоколебимо верим в истину: во всех делах только один может управлять и нести ответственность. Именно ему принадлежит власть.

Не говоря уж о таких специфически гитлерюгендовских методах воспитания:

Образовательный уровень детей падал с ужасающей быстротой. «Нас превращали в варваров, — вспоминает Йост Херманд о шокирующих формах воспитания со стороны вожатых. — Нас не только муштровали и тренировали во время военно-спортивных мероприятий. Нас обучали убивать животных, отрывать головы курам и голубям, забивать кроликов. Это делалось для того, чтобы мы закалились.» Йост Германд также свидетельствует о насилии, издевательствах и унижениях, бытовавших в среде подростков и о том, что лагерное руководство никоим образом не препятствовало этим безобразиям.

А уж личный вклад в государственную политику и подавно должен был раскрыть глаза всем:

Новое поручение касалось участия «детей Гитлера» в осуществлении преступной национал-социалистической расовой политики. Функционеры и активисты Гитлерюгенда принимали участие почти во всех жестоких акциях, проводимых гауляйтерами и войсками СС в захваченных восточных областях. Они тоже принимали решения о высылке людей или заселении, об их дальнейшей судьбе — оставить их в живых или уничтожить.

И вот тут начинается самое для меня интересное:

Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. Эразм Иванович Стогов

Читая мемуары, я зачастую сживаюсь с автором, сочувствую ему, вместе с ним проживаю его жизнь. Это происходит, когда человек мне симпатичен и близок, когда я его уважаю. А вот в случае с Эразмом Стоговым все было иначе. Он вызывает и неприязнь, и в то же время интерес — немного брезгливый, но все же. Я залпом прочитал ту часть его записок, которая была опубликована издательством «Индрик» и тут же бросился разыскивать фрагменты, опущенные при подготовке книги. Во-первых, меня особенно интересовала именно та часть его жизни, которую он провел в Сибири и на Камчатке, а во-вторых, потому что это просто изумительная иллюстрация самого настоящего, дистиллированного, двухсотпроцентно жандармского образа мышления. Если бы Стогов сам не написал свои записки, их нужно было бы сочинить.

Декабристы. Бригита Йосифова

Кажется, Эйдельман писал, что декабристы вдохновлялись примерами гражданского мужества из римской истории. При всем моем интересе к античной истории, сдается мне, что здесь ученики в очередной раз превзошли учителей, и декабристы в свою очередь стали теми образцами всего лучшего и достойного, на которых нужно воспитывать детей. Не исключаю, впрочем, что именно поэтому историю декабристов в двадцать первом веке если и вспоминают, то только для того, чтобы вывернуть наизнанку. Итак, классическая советская книга по истории движения декабристов. Написано в типичном советском стиле — без полутонов и неотвеченных вопросов. Скажем, о Каразине написано в безусловно положительном тоне:

«Неутомимая деятельность Каразина и глубокое научное образование его были поразительны, — писал Герцен, который знал его лично. — Он был астроном и химик, агроном, статистик, не ритор, как Карамзин, не доктринер, как Сперанский, а живой человек, вносивший во всякий вопрос совершенно новый взгляд и совершенно верное требование».

Сначала император беспрестанно посылает за ним, пишет ему собственноручные записки. Каразин, упоенный успехом, удесятеряет свои силы, пишет проекты, между прочим проект Министерства просвещения, подает записку об искоренении рабства (т. е. крепостного состояния) в народе, в которой прямо говорит, что после того, как дворяне освобождены им дарованной грамотой, черед за крестьянами; вместе с тем пишет о народных школах, составляет сам два катехизиса, один светский, один духовный.

А человек был в высшей степени неоднозначный.

Но эволюция и неоднородность взглядов декабристов все-таки упомянуты:

— Наша революция, — говорит Бестужев-Рюмин, — будет подобна революции испанской: она не будет стоить ни одной капли крови, ибо будет совершена одной армией, без участия народа.

...

— Народ должен разговаривать с похитителями власти не иначе как с оружием в руках, купить свободу кровью и кровью утвердить ее; безрассудно требовать, чтобы человек, родившийся на престоле и вкусивший сладость властолюбия с самой колыбели, добровольно отказался от того, что он привык считать своим правом, — подчеркнул П. Борисов.

Но вообще-то, поскольку движение декабристов — тема интереснейшая, то читать эту книгу абсолютно необходимо, несмотря на некоторые недостатки. Дальше — отдельные обрывки и впечатления.

Зоология и моя жизнь в ней. Евгений Николаевич Панов

Давно я не читал ничего про зверьков. Дай, думаю, возьму эту книжку. Вроде и воспоминания, но и про зоологию тоже, и то, и другое я люблю. Вот тут я и влип. С самого начала автор (доктор наук, между прочим, академик и лауреат госпремии РФ) дает понять, что никакой лирики-романтики не потерпит:

Никакого иного чувства, кроме негодования, у профессионала-зоолога не могут вызвать фильмы, которые фабрикуются следующим образом. Сначала какой-нибудь дилетант-недоучка пишет сценарий, в котором рассказывается, якобы, о судьбе конкретной особи, семьи или группы животных определенного вида. Затем, другой подобный же несостоявшийся зоолог кромсает километры документальных фильмов, снятых годами, и выбирает из них эпизоды, подходящие к канве сценария. Во всех них нам показывают, как будто, одних и тех же животных, терпящих постоянные опасности и чудом избегающих их. Все это сдобрено домыслами о том, что эти персонажи «думают» в тот или иной момент. Текст насыщен такими пустыми фразами как, например, «Хищнику нужно подобраться как можно ближе к добыче». И, наконец, подобного рода стряпня попадает в руки переводчика, который зачастую не вполне знаком не только с научной терминологией, но часто – и с родным языком. Ясно, что во всем этом нет ни капли научной правды.

И даже моему любимому Джеральду Дарреллу досталось персонально:

Должен признаться, что я сам не являюсь поклонником этого автора, во многом по тем же причинам, по которым не испытываю острого интереса к телефильмам о животных. В развлекательности ни Дарреллу, ни «Живой природе» отказать, разумеется, невозможно. Но мне как человеку, посвятившему свою жизнь зоологии, хочется узнать из книг названного автора не только о том, как поймать то или другое животное, и о его поведении при содержании в клетке, но также – о своеобразии и уникальности образа жизни данного вида в естественных условиях. Что же касается телепередач, о которых идет речь, то большинство из них идут в клиповом режиме. Видеоэпизоды обычно столь коротки, что у диктора попросту нет времени вдаваться в подробности в комментариях к происходящему на экране. А логика объяснений в такой ситуации может быть только предельно упрощенной. Текстовое сопровождение к фильмам, транслируемым по каналу «The Animal Planet», подчас настолько убого и насыщено, к тому же, фактическими ошибками, что возникает острое желание отключить звук.

А правильная научно-популярная литература должна быть такой:

Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия. Мария Гессен

Не дочитал. Хотелось почитать что-то математическое, но эта книга к математике отношения не имеет. Я вообще не понимаю, откуда взялась эта книга и в чем смысл ее написания. Математики в ней нет, потому что автор не математик. Правда, автор и не психиатр и даже не психолог, но на каком-то основании считает себя вправе ставить диагноз синдром Аспергера. Автор, как вы понимаете, и не педагог, но очень самоуверенно обсуждает проблемы воспитания одаренных детей. Зато автор, несомненно, журналист, ибо только журналист может писать книгу о человеке, ни разу с ним не поговорив и не встретившись.

Если вам интересна математика, читайте книги, написанные математиками. Если вам интересна история Перельмана, читайте то, что пишут люди, с ним знакомые. Вот, например, прекрасное, очень глубокое интервью с Сергеем Рукшиным, преподавателем математического кружка, в котором начинал заниматься математикой Перельман:

Дорога в математику. Первая часть: о математическом центре Рукшина, о педагогике и о дополнительном образовании.

Григорий Перельман и другие ученики Вторая часть: о Григории Яковлевиче Перельмане, о международном математическом сообществе и чуть-чуть о книге Марии Гессен: На мой взгляд, это отвратительная стряпня, которая подгонялась под заранее выстроенную Машей гипотезу, а дальше обтесывалась. Это правда, которую насиловали до тех пор, пока она не сказала, что согласится со всем, лишь бы ее оставили в покое.

Все еще хочется почитать что-то математическое.

Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья. Николай Борисов

«Посмотри на русского человека; найдешь его задумчива».
— Александр Николаевич Радищев, Путешествие из Петербурга в Москву, 1790

Николай Сергеевич Борисов — профессор МГУ, заведующий кафедрой со смешным названием «кафедра истории России до начала XIX века» и довольно известный популяризатор русской истории. Он написал несколько учебников и учебных курсов, несколько книг для серии ЖЗЛ и еще много чего, в том числе и две книги из серии «Повседневная жизнь»: «Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света» и наша нынешняя «Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья».

Эпоха бездорожья для Борисова — понятие не столько хронологическое, сколько метафизическое. Вся история России — эпоха бездорожья. Поэтому книга состоит из двух частей, первая из которых описывает девятнадцатый век и путешествия на разных бричках и тарантасах. Вторая же часть посвящена веку двадцать первому и путешествиям на автомобиле. Автор вспоминает фразу Герцена: «Государственная фура, управляемая им, заехала по ступицу в снег, обледеневшие колеса перестали вертеться; сколько он ни бил своих кляч, фура не шла. Он думал, что поможет делу террором. Писать было запрещено, путешествовать запрещено, можно было думать, и люди стали думать. Мысль русская в эту темную годину страшно развилась…» А отсюда вполне логично следует и переход к современности. Но девятнадцатый век мне симпатичен и интересен, а двадцать первый в ближайшие сто лет вряд ли привлечет мое внимание. Да и автомобиль я считаю символом пошлости и мещанства, потому и ко второй части переходить не стал. Дальше речь у нас пойдет только о первой.

Книги о Париже

«Нет никакой нужды описывать Париж, потому что большинство людей знают, что это за место, даже если никогда там не бывали».
— Карл Людвиг фон Пельниц, 1734

К поездке в Париж я, как обычно, начал готовиться задолго до отъезда, и вот что я решил взять с собой. Не все из этого списка я прочитал. Часть начал читать, но отложил в сторону, к другой части решил вернуться, когда перестанет поджимать время, третью часть я уже читал когда-то и перечитывать пока не стал, а четвертую честно прочитал, хотя и не всегда остался доволен. Итак, вот список.

Начнем с самого приятного, с художественной литературы.

Дневник москвича. Никита Потапович Окунев

Лет пять-семь тому назад я день за днем завороженно читал газеты столетней давности на сайте Старости.ru. Потом я как-то отвлекся и забыл о наступающем семнадцатом годе. А когда он пришел, я вдруг открыл для себя «Проект 1917», где в формате социальной сети каждый день выкладываются отрывки из воспоминаний, писем, статей, написанных именно в этот день 1917 года. Среди авторов там есть политики разных партий, от Шульгина и Пуришкевича до Ленина и Сталина, писатели и поэты (Ахматова, Брюсов, Волошин), музыканты, философы, историки, а есть обычные обыватели, горожане и крестьяне. Если они вели дневник, у них есть шанс попасть на страницы проекта. И вот среди прочих я нашел там отрывки из совсем недавно прочитанного дневника Никиты Потаповича Окунева. Совершенно средний человек, не особенно талантливый, не шибко умный, а в силу возраста — довольно консервативный, чтобы не сказать закоснелый, но при этом вполне положительный. Интересуется театром, любит ходить в церковь. А судьба у него трагическая. В очень неудачное время жил.

«Проект 1917», к сожалению, закончится в декабре 2017. Дневники же Окунева продолжаются дальше, он вел их до двадцать четвертого. К тому времени из-за жизненных потрясений его состояние совершенно расстроилось. Он не прижился в новом мире и был к тому времени уверен в своей никчемности.

К концу года я совсем было забросил свои «мемуары». Для чего, думаю, портить бумагу и терять время. Прославить себя этим писанием мне «не дано». Нет таланта и умения. Комплект газет за эти годы куда интереснее моих кустарных записок. Сотни, а может и тысячи людей теперь только тем и занимаются, что заносят в свои дневники творящуюся метаморфозу нашей жизни. Пишут изгнанники, пишут «белогвардейцы», пишут и озлобленные, пишут и осчастливленные новой жизнью. Мое же потомство в «юбилейные» годы будет читать все, что я записал тут, — в действительно талантливом и ловком изложении. А может, и того читать не будет, потому что оно уже взрослое и само уже участвует в этом злосчастном десятилетии. Наконец, у меня нет еще своих внуков, которые могли бы лет через 50 позабавиться, почитать, что там полуграмотно нацарапал их дедушка про «великое» время.

Не знаю, что с ним сталось дальше. Жаль, что я не могу ему сказать, какой поразительный дневник он написал, как много он сделал для того, чтобы мы могли понять, что происходило в начале двадцатого века, а потом определило нашу жизнь по меньшей мере на сто лет вперед.

50 лучших документальных книг о приключениях и путешествиях

В блоге The Adventure Blog пробегала ссылка на подборку пятидесяти лучших документальных книг о приключениях и путешествиях. На самом-то деле, не все они документальные, но среди них очень много достойных прочтения вещей, я не удержался и начал переводить аннотации. В конце концов, правда, написал свои собственные. Я читал не все книги, конечно, но о нечитанных постарался узнать побольше и пересказать. В тех случаях, когда есть русский перевод, я дал ссылку.

Проект «Феникс». Роман о том, как DevOps меняет бизнес к лучшему. Джин Ким, Кевин Бер, Джордж Спаффорд

Меня, конечно, в первую очередь заинтересовало слово DevOps, потому что в последнее время меня часто так обзывают. Что это такое, все понимают по-разному. Те, кто это слово придумал, говорят, что это, мол, такой способ работы в программистских конторах, когда программисты (Devs-developers) и админы (Ops-operations) работают в одной команде и ставят перед собой одни и те же цели. Те, кто этим словом пользуется, считают, что DevOpsы — это такие админы, которые помогают работать программистам. Бизнесмены надеются, что с помощью DevOps смогут заставить программистов выполнять функции админов, а самих админов можно будет уволить, сэкономив деньги. Программисты и админы думают так же, но с противоположными чувствами. Я надеялся из этой книги побольше узнать о реальном смысле новомодного подхода к админской работе, но книга оказалась вообще ни о чем. Беллетризованный бизнес-тренинг — с Важными Принципами, с Тремя Путями и прочей лапшой на ушах. Но зато эта книжка — хороший повод позанудствовать о том, что вот в наше-то время все было лучше, а сейчас все испортили. Попробую рассказать о том, что я сам думаю о своей работе.

Календарь песчаного графства. Олдо Леопольд

Вопросами охраны природы в США озаботились куда раньше, чем в других странах. Причем озаботились, как у них водится, в промышленных масштабах — создали национальные парки (с 1872 года), взялись за охрану редких видов животных, провели учет природных ресурсов, ввели ограничения на продажу государственных земель частным лицам. А результата почему-то не добились. Начали защищать оленей, а те вдруг тысячами стали гибнуть от истощения. Сейчас даже дети в школе понимают, что если уничтожить хищников, то олени расплодятся, и им не хватит пищи, а тогда до этой мысли нужно было еще дойти. Оказалось, что виды животных по отдельности не существуют, они вписаны в сложнейшее многообразие видов, влияющих друг на друга самым неочевидным образом. И только в тридцатые годы появились работы Олдо Леопольда, одного из первых биологов, осознавших, что в природе все связано, и охранять можно только весь комплекс целиком. Если охраняем оленей, значит, нужно заботиться и о волках, и о зайцах, и о совах, и о деревьях, и даже о почвах и рельефе.

«Календарь песчаного графства» — книга вроде бы и научно-популярная, но довольно глубокая. В ней Леопольд как раз очень подробно разбирает неожиданные связи, существующие в природе. В книге четыре части. Правда, сам Леопольд пишет о трех:

В части I рассказывается о том, что видит и чем занимается моя семья в «хижине»—нашем воскресном убежище от избытка современности. На песчаных землях висконсинской фермы, сначала истощенных, а затем заброшенных нашим обществом, чей девиз — «больше и лучше», мы с помощью лопаты и топора пытаемся восстановить то, что утрачиваем за пределами нашей фермы.

Эти наброски, посвященные ферме, сгруппированы по временам года и слагаются в «Календарь песчаного графства».

Часть II — «Наброски там и сям» — рассказывает о случаях из моей жизни, которые мало-помалу и далеко не всегда безболезненно показали мне, что рота шагает не в ногу. Эти накопившиеся за сорок лет эпизоды, связанные с разными уголками нашего континента, дают достаточно полное представление о проблемах, объединяемых общим названием «сохранение дикой природы».

Часть III — «Выводы» — содержат более упорядоченное изложение ряда идей, с помощью которых мы, думающие иначе, утверждаем наше инакомыслие. Вопросы, рассматриваемые в третьей части, могут по-настоящему заинтересовать только сочувственно настроенного читателя. Эти наброски, так сказать, объясняют роте, как вновь пойти в ногу.

Россия в огне Гражданской войны: подлинная история самой страшной братоубийственной войны. Армен Гаспарян

И с чего я взял, что какой-то журналист из военно-исторического общества в состоянии сказать что-то интересное? Естественно, он вовсе не так объективен, как обещает в предисловии. Там он вздыхает, мол, как же так, столько лет прошло, а «Большинство никак не может начать взвешенно относиться к тем событиям. Речь идет даже не о каких-то частностях, на которые можно было бы закрыть глаза. Проблема глубже – речь идет об оценке эпохи. Взгляды многих людей остаются столь же радикальными, как и сто лет назад. Одни категорически не приемлют большевизм, другие люто ненавидят контрреволюцию. Беда в том, что обе эти гражданские позиции основываются не на знании той эпохи, а на эмоциональном восприятии многочисленных мифов, будь то советских или эмигрантских. И, разумеется, каждая из сторон активно занимается переписыванием истории». Книга, по словам автора, продолжает цикл передач на Радио России. Какое радио, такая и книга. Собрание предвзятых и искаженных рассказов о блистательных белогвардейцах и отвратительных большевиках. Мойте руки после чтения.

Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий. Василий Голованов

Книги о путешествиях трудно писать. Можно писать по принципу «пишем, что наблюдали, а что не наблюдали, то не пишем» и получить бортовой журнал. Он тоже может быть интересен, как, например, интересны дневники путешествий Крузенштерна, но это не литература. Можно писать не столько о том, что видишь, сколько о своих переживаниях во время путешествия, как это сделали, например, Робин Дэвидсон и Шерил Стрэйд. Робин Дэвидсон в 1977 году совершила одиночное путешествие на верблюдах через австралийские пустыни и написала книгу Tracks (в русском переводе «Путешествия никогда не кончаются»). В 2013 году по этой книге сняли неплохой одноименный фильм. Шерил Стрэйд в 1994 году совершила поход по Pacific Crest Trail — очень известному пешему туристическому маршруту длиной больше 4000 километров. Стрэйд прошла меньше половины, но сочла, что на книжку хватит. И Стрэйд, и Дэвидсон больше рассказывают о своей жизни, о том, как им тяжело и как их никто не любит, чем о тех местах, где они были. А есть еще книги о путешествиях, где авторы перечисляют всех путешественников, побывавших где-либо. В таком-то году такой-то прошел таким-то маршрутом, а через три года такой-то дошел до такой-то высоты.

В хорошей книге о путешествиях должно быть все это, и география, и история мест, о которых идет речь, и события, произошедшие в пути, все это должно быть отражено в незаурядной личности автора, и плюс ко всему — книга должна быть хорошо написана. «Остров» — хорошая книга о путешествиях, и это не просто книга о путешествиях. Скорее, это о взаимоотношениях человека с местом.

Рассказы о походах 1812-го и 1813-го годов, прапорщика санктпетербургского ополчения. Рафаил Михайлович Зотов

Еще одна книга воспоминаний об Отечественной войне 1812 года. Было у той войны одно хорошее последствие — сотни людей оставили свои воспоминания о тех временах. Наверное, с тех пор и пошла традиция писать мемуары. Вот еще один сборник воспоминаний. Автор — примечательная личность. Во-первых, он попал на войну совсем мальчишкой, ему было шестнадцать лет, когда он записался в ополченцы, отсюда юношеская яркость впечатлений. Во-вторых, он не был солдатом, глаз его не замылился, все ему было внове, на все он обращал внимание. И в-третьих, Рафаил Михайлович Зотов потом стал небезызвестным писателем и драматургом, то есть, литературным даром обделен не был. Поэтому его рассказы читать интересно, а воображение включается с первых страниц.

Представьте себе юношу, увлекающегося стихами и наукой, даже не собирающегося идти в армию:

Как ранний и прилежный ученик я уже на 16 летнем возрасте окончил учебный курс, и с важным для меня званием (студента 14 го класса) вступил в гражданскую службу. — Кто в молодости не мечтал о красоте военного мундира, о прелестях походной жизни и о славе бранных подвигов? — Что же? — К стыду своему должен сознаться, что мне и на ум тогда не приходили подобные мечты. — Пристрастившись к поэзии и астрономии, я во сне и наяву видел только эллипсисы комет и торжественные оды, населял в жару юношеской мечтательности все видимые миры, всю огромность мироздания, жителями разнообразных Форм, свойств и долговечности — и вместе с тем потел над 4-х стопными ямбами; воображал, что буду вторым Невтоном и Державиным, — и теперь чрез 25 лет с горьким, но смиренным самосознанием вижу, что ни та, ни другая страсть не принесли мне ни пользы, ни известности, — и что подобно миллионам мечтателей остался в очень тесной сфере посредственности и незначительности.

Но тут на Россию нападает Наполеон, и все охвачены патриотическими чувствами:

Сказание о столбах и столбистах. Боб Тронин

Джаред Даймонд написал книгу «Ружья, микробы и сталь» о влиянии географических условий на развитие цивилизаций. Некий Паршев написал книгу, куда менее убедительную, о влиянии географии на экономику. О влиянии географии на развлечения, насколько я знаю, не писал никто. Но если будут писать, то авторам обязательно надо бы упомянуть Поволжье. Те, кто тут живет, отдыхают, естественно, на Волге. Есть люди, которые с мая по сентябрь живут «в Заволге», в самодельном дощато-рубероидном домике, рядом с которым стоит летняя кухня с грубо сколоченными скамейками и столом под широким полиэтиленовым листом. С утра они уезжают на работу в город, вечером возвращаются на природу. Вместо ванны — Волга, вместо автобуса — теплоходик на соседней пристани. У эгоистов-единоличников — моторка. Популярности такого отдыха очень способствует национальный парк, благодаря которому удается хотя бы местами сохранить «Заволгу» незастроенной усадьбами, ранчо, гасиендами и прочими уродливыми проявлениями частнособственнического инстинкта. Если взять из числа знакомых городов, например, Златоуст, то совершенно естественно, что там любимый способ отдыха определяется не рекой, а лесом и горами — Таганай сразу за городом, а Уреньга и подавно прямо в городе. Выходишь из дому и ты уже идешь по Уралу. Точно так же не остается выбора у одесситов — только море. Бывают у городов экзотические увлечения. Ханты-Мансийск, например, город лыжный.

Красноярцы могли бы загорать на Енисее, хотя бы в июне-июле. Могли бы заниматься сбором ягод и грибов осенью. Могли бы кататься на коньках по реке зимой. Но у них под боком оказались Столбы, на которые можно ходить круглый год, поэтому самый популярный отдых для красноярцев — на Столбах. Во всяком случае, с точки зрения некрасноярца :). О Столбах писал когда-то еще сам академик Владимир Афанасьевич Обручев:

Домик на краю земли. Генри Бестон

Продолжаю линию книг об американской природе, которую начал с «Америки глазами первооткрывателей» и «В диких условиях». «Домик на краю земли» я впервые прочитал еще в конце восьмидесятых. Книга была издана издательством «Мысль» в 1982 году с отличными иллюстрациями Н. Калинина. И вот захотелось перечитать. Книга этакая созерцательная. Читаешь, будто бродишь по берегу океана.

Генри Бестон — писатель-натуралист, один из тех, с кого началось современное движение защиты природы. Родился в 1888 году, участвовал в Первой Мировой войне, после чего ему стало настолько тоскливо, что в 1926 году построил дом на полуострове Кейп-Код и прожил там два года почти в одиночестве. Нужно посмотреть на карту США, чтобы оценить преимущества Кейп-Кода для такого образа жизни. Это широкая песчаная полоса, вынесенная прямо в океан километров на пятьдесят от материкового берега, открытая всем ветрам. Чтобы им, ветрам, было просторнее, в доме Бестона окна выходили на все четыре стороны света. Собственно, дом и состоял в основном из окон:

В диких условиях. Джон Кракауэр

Нечасто получается так, что я сначала смотрю фильм, а потом читаю книгу, по которой этот фильм поставлен. В этот раз получилось еще необычнее — после книги я еще раз пересмотрел фильм. Очень уж меня эта история задела.

Начиналась она с книжек:

Маккэндлесс влюбился в Джека Лондона еще в детстве. Пылко проклиная устройство капиталистического общества, славя первобытную природу, защищая простой люд, Лондон словно повторял мысли Маккэндлесса. Завороженный красочными описаниями жизни на Аляске и Юконе, Маккэндлесс без конца перечитывал Зов предков, Белый клык, Развести костер, Северную одиссею и Шутку Порпортука. Он был настолько очарован этими историями, что, казалось, напрочь забывал, что они были литературным вымыслом, конструктами воображения, скорее, описанием романтических представлений Лондона о жизни в субарктической глуши, чем изложением реальных фактов о такой жизни. Маккэндлесс будто намеренно закрывал глаза на тот факт, что сам Джек Лондон провел на севере всего одну-единственную зиму и в сорокалетнем возрасте покончил с собой в своем калифорнийском поместье жалким, разжиревшим безнадежным пьяницей, влачившим полурастительное существование, не имевшее почти ничего общего с воспетыми им идеалами.

А закончилась печально:

В апреле 1992 года юноша из обеспеченной семьи с Восточного побережья добрался автостопом до Аляски и в одиночку ушел в дикую местность к северу от горы МакКинли. Четыре месяца спустя его разложившееся тело было найдено охотниками на лосей.