/* Google analytics */

Wednesday, July 29, 2015

Верю, ибо...

Две типовые глубокомысленные рецензии из обсуждений фантастики (названия книг совершенно не имеют значения). Да, почему-то именно фантастики. Первая: «Прочитал книгу N про попаданца. Полно ляпов, автор ни черта не понимает в A, B и C, совершенно недостоверно написано».

Пример из жизни:

Суть: наш человек, имея особую фобию — боялся все забыть, путем уникальных медитаций добился абсолютной памяти, погиб, и в момент перерождения сумел сохранить свое сознание и разум и очнулся в теле новорожденного гоблина в другом мире, где и пытается стать волшебником..

С большим трудом идет, особенно описание боев… не верю..

Вот в новорожденного гоблина паренек верит, а в описания боев — нет.

Другой вариант: «Шикарная книга X. Автор очень детально продумал мир, в который можно поверить».

Пример из жизни нумер два:

Одна из лучших современных космоопер! Сложный, оригинальный, продуманный мир в который веришь.

И нумер три:

[писатель X] пишет легко, грамотно и без сленга. А ее часодейный мир настолько детально продуман, что в него легко начинаешь верить.

Я не понимаю. Мне казалось, что «детально продумывать мир» — работа читателя, а не автора. А автор должен лишь сделать так, чтобы читателю захотелось эту работу сделать. Почему же этим горе-читателям хочется верить не в замысел автора, а в какие-то мелкие детали? Хотя... А не потому ли, что у автора нет никакого замысла? Или потому что читателям очень уж далеко до Тертуллиана, верившего в невозможное?

Tuesday, July 28, 2015

Старая, старая фантастика... В. Немцов, Г. Мартынов, Ю. Долгушин

В «Компьютерре» вышла статья Василия Щепетнёва «Машина Возвращения». В общем, обычное дедушкинское брюзжание на тему ни на что не годной современной молодежи. Вот были люди в наше время!

Фантастика для тех, кто выработал привычку чтения в шестидесятые и семидесятые годы прошлого столетия, есть земля обетованная, ментальное пространство, в котором можно жить долго и счастливо, а, главное, привычной жизнью.

А нынче что?

Фантастика сегодняшняя всё более есть перепев сказки о Бове-королевиче: война с драконами всех мастей ради прекрасных принцесс и половинок царств. Из принцесс составляется гарем, из половинок царств – империя, и вот сижу я, всех змеев убивший, на троне, и гадаю, что делать: то ли прежнего соратника головы лишить, поскольку мне чудится, будто он на ту голову мою корону примерить хочет, то ли курс омоложения пройти и за новыми принцессами и царствами отправиться.

И так далее. Ну, такие вот мы, дедушки, любим повспоминать, как раньше все было хорошо. А все ж таки прав Щепетнёв, потому что нынешнюю фантастику и читать не хочется, а старую так и тянет перечитать. Сколько бы ни критиковали так называемую фантастику ближнего прицела за конъюнктурность и натужный оптимизм, даже в самой дешевой советской агитфантастике что люди, что проблемы были понятные и родные. А нынче – ну, о ком вся эта фэнтезятина? Это же не люди и даже не действующие лица. Нечисть – она и есть нечисть. Кому интересны проблемы нечисти? То ли дело яблочный сад вдоль всего экватора, вот про это и читать хочется!

Вот я и взялся за старую фантастику. Выбор был большой. Я сам удивился, насколько большой. Если посмотреть на полку со старой советской фантастикой, просто диву даешься, как много было написано, сколько авторов, вполне достойных прочтения и переиздания: Альтов, Гансовский, Журавлева, Варшавский, Днепров, Адамов... Я взял более-менее наугад три книги: «Золотое дно» Владимира Немцова, «Звездолетчики» Георгия Мартынова и «Генератор чудес» Юрия Долгушина. Понятия не имею, как посчитать вероятность того, что я случайно выбрал бы все хорошие книги, но они действительно все оказались очень неплохими.

В «Краткой литературной энциклопедии», издававшейся в 1962-1978 годах, есть такая фраза: «К сер. 30-х гг. развитие Н. ф. надолго затормаживается рожденной в условиях культа личности теорией «ближнего прицела», фактически не позволявшей ставить острые и сложные социально-философ. проблемы и сводившей Н. ф. к пропаганде технич. новшеств. В последующее двадцатилетие появлялись книги лишь приключенческо-популяризаторского типа (А. Казанцев, В. Немцов и др.)». В одной повести, написанной в середине шестидесятых, автор ужасается: «жалкое существование влачила наша фантастика в период культа, когда фантазировать дозволялось только в пределах пятилетнего плана народного хозяйства». Думаю, не ошибусь, если скажу, что ни эту повесть, ни ее автора сейчас уже почти никто не вспомнит. Г. Гуревич в 1958 году сожалел в «Комсомолке»: «Пожалуй, больше всего вреда принесла нам теория «ближней фантастики», которая господствовала лет семь назад и сейчас ещё не выветрилась окончательно. Сторонники её призывали фантазировать «ближе к жизни». «Ближе» понималось буквально, территориально. Рекомендовалось не рваться далеко в будущее, не уходить с Земли в Космос». (Замечу в скобках, что еще в 1935 году вышли в свет «Аргонавты Вселенной» Владимира Владко о полете на Венеру).

Но надо же понимать, что это было совершенно особое время. Если не считать Обручева и Беляева, по-настоящему научной фантастики почти не было до появления «фантастики ближнего прицела». Ее авторы стали, в общем-то, создателями советской фантастики. Разумеется, некоторые из них писали плохо, не все стоит читать. Они сами это знали. Беляев еще в 1938 году писал в статье «Создадим советскую НФ»:

«Существовала тенденция излишнего «утилитаризма». Научная фантастика низводилась на степень «занимательной науки», превращалась в весьма незанимательные научные трактаты в форме диалогов. Рассказы писались по такому примерно трафарету. В выходной день тредневки ленинградский рабочий летит в стратоплане на Памир посмотреть гелиостанции. Час-полтора — и он на месте. Осматривает гелиостанции и задает вопросы. Инженер отвечает. Когда вопросоответная лекция окончена, рабочий благодарит инженера и улетает обратно в Ленинград.

К сожалению, были и редакторы, которые, понимая слишком узко задачи научной фантастики, «засушивали» научно-фантастические произведения. Если автор давал живую сцену, описывая конфликты, происходящие между людьми, — на полях рукописи появлялась редакционная заметка: «К чему это? Лучше бы описать атомный двигатель»

Так получилось, что две из выбранных мной книг — из того самого периода, о котором идет речь. «Золотое дно» вышло в «Технике—молодежи» в 1948 году, а «Генератор чудес» печатался в том же журнале целых два года подряд, в 1939-1940 годах. «Звездоплаватели» же были изданы в 1955 году, и речь в них идет как раз о том космосе, о котором так мечтал Гуревич. Но при этом именно «Звездоплаватели» показались мне самой слабой книгой из трех. Во-первых, уж очень отличаются представления автора о космосе от того, что мы увидели там практически своими глазами. Даже если забыть о растительности на Марсе. Он пишет, например, что из космоса «подробности земной поверхности будут плохо видны. Атмосфера отражает солнечные лучи сильнее, чем тёмные части материков». А во-вторых, хотя популяризаторство в духе «ближнего прицела» из книжки и пропало, но на его месте ничего достойного не появилось. Ну, в общем, читается нормально. Первая часть — о первом полете советского корабля на Венеру и Марс. Неизвестные растения и опасные животные, страшные опасности, исследования — все нормально, но сюжета как такового считай, что нет вообще. Зато рассуждений об особенностях психологии советского человека многовато.

Вторая и третья часть посвящены второй экспедиции на Венеру. Тут логика событий чуть последовательнее. Сначала космонавты обнаруживают на попутном астероиде загадочные конструкции, потом на Венере находят деревянную линейку, встречают существ, хоть и не очень, но все-таки разумных. Вряд ли они могли построить космический корабль, чтобы добраться до астероида. С ними устанавливают контакт и выясняют, что космонавты принадлежали к другому виду, они были с другой планеты, прилетали на Венеру с погибшего Фаэтона. Потом находят на Венере космический корабль фаэтонцев и везут его, как трофей, на Землю. Финита. Я помню, когда-то читал смешную байку про то, как нужно писать фантастику. Там обязательно должен был быть заяц на космическом корабле (это из вышеупомянутой книги Владимира Владко), а еще должен быть в составе экспедиции веселый грузин. Это как раз о грузине из «Звездоплавателей», Пайчадзе, которому принадлежит следующее жизнеутверждающее мнение: «Никто необъятного объять не может, — сказал Пайчадзе. — Я, конечно, шучу. Смогут, Борис Николаевич! Смогут тогда, когда наука и техника будут во много раз могущественнее, чем теперь. Помните слова товарища Сталина: «Нет в мире непознаваемых вещей, а есть только вещи, ещё не познанные, которые будут раскрыты и познаны силами науки и практики». В общем, самое привлекательное в этой книге — грустная ностальгия по тому времени, когда мы тоже были уверены, что «пройдёт сравнительно немного времени — и человек, побывавший, скажем, на спутнике Юпитера, не привлечёт особого внимания». Но и просто как развлекательная фантастика она тоже очень неплоха во второй-третьей частях.

«Золотое дно» Немцова формально выглядит стопроцентной фантастикой ближнего прицела. Здесь уже нет космических путешествий. Юноша, выпускник геологоразведочного института, изобретатель, получает распределение в Баку, на нефтяные промыслы. У него есть кое-какие полезные изобретения, но в Баку он встречает инженеров высшего класса, у которых можно и нужно учиться. Один из них пробует ставить нефтяные вышки на глубоководных основаниях, чтобы добраться до месторождений, лежащих на дне моря, а не только вдоль берега. Что изобрел второй, выясняется не сразу, но его подход еще радикальнее и обещает еще большие результаты. Им обоим, как и всей стране, мешают американские агенты, пытающиеся выкрасть изобретения, но они, разумеется, не могут ни подкупить, ни обмануть советских людей. Американцы, кстати, у Немцова вообще страшные люди, даже страшнее, чем во вчерашнем телевизионном выпуске «Новостей»! «После войны мне стало известно, что сын мой жив и находится в американской зоне Германии, в каком-то приюте для сирот. Как и многих других советских детей, его заставляли навсегда забыть свою родину, свой язык, даже имя… — Мой Алешка превратился в забитого американского раба. По данным советской комиссии, которая занималась возвращением детей на родину, сына моего там называли почему-то Вильямом… Никакие протесты не помогали. Американцы не возвращали наших детей…» Особого смысла этот сюжетный элемент не имеет, просто так положено. Как ни скучно все это звучит, книжка вполне оригинальна. Нефтяная промышленность в фантастике гость нечастый, особенно если дело происходит на Земле :) И пусть герои немножечко картонные, читается нормально и даже вызывает заинтересованность.

Ну, и «Генератор чудес» Юрия Долгушина. Роман издан, как я сказал, в «Технике—молодежи» в 1939-1940 годах (между прочим, иллюстрировал его никто иной, как Константин Арцеулов, знаменитейший летчик Первой мировой, впервые сумевший выполнить на самолете управляемый штопор и выйти из него, а после войны — талантливый художник-иллюстратор, работавший в журналах, его работы можно посмотреть тут: Константин Арцеулов), но совершенно не производит впечатления букинистической диковины. Главных героев двое. Один — инженер-радиолюбитель, второй — выдающийся профессор медицины. Оба, не зная о работе друг друга, подбираются к одному и тому же изобретению, генератору ультракоротких электромагнитных волн, который должен дать совершенно удивительные возможности как в медицине, так и в промышленности. Добрую половину книги они пребывают в муках творческого поиска, а потом встречаются (в общем, совсем не случайно) и совместными усилиями добиваются прорыва. Заключительная часть книги — история того, как генератору придумывали все больше неожиданных применений. Но не куча отдельных эпизодов, а все очень последовательно, сюжетно, читается очень легко и затягивает. Сам Ефремов в предисловии отозвался о «Генераторе чудес» так: «Широкоплановая и серьезная научная основа романа и в первом издании выгодно отличала его от ранних, может быть, более занимательных произведений советской научной фантастики — романов А. Беляева «Аэлиты» и «Гиперболоида инженера Гарина» А. Толстого. Всем этим произведениям с их большими художественными достоинствами и острой приключенческой сюжетностью в научном отношении далеко до серьезной проблематики «Генератора чудес». Поправлю Ивана Антоновича — приключенческая сюжетность у Долгушина тоже присутствует, причем его сюжетность более высокого качества, это приключения-размышления. Уж во всяком случае, «Аэлита» и в подметки не годится. Из вполне современных мыслей стоит отметить утверждение, что старость — болезнь, поддающаяся лечению. «Генератор чудес» мне очень понравился, интерес не теряется ни на середине, ни вообще до самого конца. Очень приличная и удивительно современная вещь, несмотря на наличие фашистов и немного преувеличенные дифирамбы социализму и революции.

Monday, July 13, 2015

Fatigue in Sport and Excercise. Shaun Philips

Усталость в спорте — исключительно интересная тема для тех, кто занимается циклическими видами спорта, такими, как бег или лыжи. Но, кроме циклических видов, в книге рассматриваются и другие виды утомления — усталость от спринтерского бега, от поднятия тяжестей, от игровых видов спорта. Я очень надеялся найти в этой книжке неординарные подходы к борьбе с усталостью, но не очень-то получилось. Как ни удивительно, медики до сих пор толком не знают, что такое усталость, в чем она объективно проявляется. В книге рассматриваются несколько гипотез: истощение запасов энергии (в первую очередь глюкозы), закисление мышц (появление не лактата, как часто полагают, а ионов водорода), обезвоживание и гипотермия, дисбаланс натрия, кальция, калия, магния или фосфора и, наконец, так называемая «центральная усталость», связанная с изменениями в работе центральной нервной системы (ЦНС) , в отличие от всех прочих вариантов, называемых «периферийной усталостью». Такая центральная усталость может быть связана с изменениями в работе возбуждающих и тормозящих нейронов или с ослаблением отклика нейронов на возбуждение.

Автор по очереди рассматривает все эти варианты, но чаще всего приходит к выводу, что каждый из них, возможно, играет небольшую роль, но не является главным признаком усталости. Уверенных ответов книга не дает ни на один из вопросов. Собственно, самое интересное в книге это не ответы, а как раз вопросы. Почему, несмотря на усталость, спортсмены могут ускориться на финише дистанции? В состоянии усталости мышцы, возбужденные электрическим током, могут сокращаться гораздо эффективнее, чем может их заставить сам спортсмен. Значит ли это, что усталость — явление скорее психологическое, чем физиологическое? Чем отличаются два вида усталости — одна проходит после пяти минут отдыха, а другая требует суток, а то и больше, для восстановления? И главное — а как с усталостью бороться?

По поводу натрия, кальция и прочих электролитов есть один важный момент. Марафонцы часто используют изотоники для поддержания уровня этих элементов в организме. Но насколько я смог понять из текста, здесь речь не о том, что их содержание понижается, а о том, что изменяется их распределение в организме. В первую очередь они накапливаются в межклеточном пространстве и мешают нормальной работе нервных клеток, поэтому подействовать на этот процесс с помощью изотоников не получится.

Книга учебная, поэтому в ней очень удобно выделены "Key points", ключевые идеи. Вот некоторые из них.

  • Во время длительных субмаксимальных упражнений на усталость могут влиять изменения в работе терморегуляции, сердечно-сосудистой системы и сбои ЦНС, вызванные обезвоживанием, истощением гликогена или накоплением внеклеточных ионов калия.
  • Влияние истощения гликогена на усталость не абсолютно, оно зависит от точного места организма, где понижен уровень глюкозы.
  • Повышенная температура кожи может сильнее влиять на усталость во время длительных субмаксимальных упражнений, чем повышенная температура внутренних органов.
  • На средних дистанциях усталость может вызываться накоплением ионов водорода, падением уровня артериального гемоглобина, наступлением гипоксии мозга — причем все это может вызывать усталость ЦНС. Возможно также накопление внеклеточного калия.
  • Во время длительной, но невысокой нагрузки женщины устают меньше, чем мужчины. Но они хуже переносят упражнения, требующие приложения больших усилий.
  • Спортсмены, тренирующиеся на длинных дистанциях, окисляют больше жиров и меньше углеводов на заданном уровне интенсивности и способны быстрее восполнять запасы креатинфосфата. Это может отсрочить наступление усталости, связанной с истощением запасов углеводов.
  • Спортсмены с высокой уровнем аэробной подготовки лучше переносят упражнения при повышенной температуре воздуха. Это может быть связано с меньшей нагрузкой на ССС, ослабленным восприятием физического напряжения или с пониженным уровнем жира в организме.
  • Восстановление после максимальных усилий происходит быстрее, чем после субмаксимальных. Возможно, они дают разные типы усталости.

Читать книгу полностью, наверное, стоит, только тем, кто имеет хорошее медицинское образование. Прочим любопытствующим достаточно будет пробежаться по ключевым абзацам.

Tuesday, July 7, 2015

Прохождение Венеры по диску Солнца. Владислав Крапивин

Убегая на пляж, схватил с крапивинской полки первый попавшийся том. Почему с крапивинской? А потому что там не ошибешься — любую случайно взятую книгу можно читать. Вот и в этот раз не ошибся, несмотря на то, что «Прохождение Венеры» — из не самых любимых книг Крапивина. Она из числа новых, полувзрослых, в которых события происходят такие, что и читать неохота, и даже матерок чуть замаскированный проскальзывает. Есть, правда, у него в других книжках и еще более неприятные страницы, например, в «Лужайках, где пляшут скворечники». Мне кажется, он иной раз перегибает палку с неприятием нынешнего общества и его реалий — слишком напоказ он вытаскивает чернуху в духе нелюбимых им же самим желтых газет. Но все-таки и «Венеру» я проглотил за один день, и «Лужайки» когда-нибудь перечитаю еще раз, пересиливая липкую неприязнь к этим страшноватым страницам ради того, чтобы дочитать всю книжку, которая все же чертовски хороша. Ну, а в следующий раз нужно быть осторожнее со случайным выбором.

Thursday, July 2, 2015

Елена Владимировна Маяковская

Из сегодняшних новостей:

Единственная дочь великого русского поэта Владимира Маяковского Патрисия Томпсон (Helen Patricia Thompson), живущая в США, призналась журналистам, что хочет быть ближе к России. Родственница знаменитого литератора, предпочитающая, чтобы к ней обращались Елена Владимировна, не прочь снова говорить по-русски и получить гражданство РФ.

Томпсон разговаривала на русском в раннем детстве. "Я говорила по-русски до пяти лет. Конечно, и сейчас помню какие-то слова, которые слышала ребенком, "да", "нет", "спасибо", "пожалуйста", "перестань", "нельзя", - рассказала дочь поэта корреспонденту ТАСС. "Однако мне бы хотелось по-настоящему вспомнить русский язык, это вернуло бы мне часть моей утраченной внутренней сути. Если бы я с кем-то регулярно общалась на русском, то, наверное, могла бы снова овладеть языком", - предположила Томпсон.

В Википедии статья о ней называется «Томпсон, Патрисия». Я сразу погуглил и выяснил, что у Елены Владимировны и свой сайт есть, расположен по адресу с этакой милой опечаткой mayakovskya.com. А на нем фотогалерея со снимками ее отца, мамы (Елизаветы Зиберт, по-английски Элли Джонс) и, собственно, ее самой. Вот, скажем «фотография Елены, тогда известной под именем Патрисия Томпсон, в годы учебы в колледже». А ведь правда, похожа на папу?

Tuesday, June 16, 2015

Мозг-гигант. Генрих Гаузер

Старая книжка, вышедшая в серии «Зарубежная фантастика» в издательстве «Мир» в 1966 году. Биография у этой книжки запутанная. Видимо, сначала она вышла в США на английском языке в 1948 году. Она была напечатана в знаменитом журнал Amazing Stories под названием The Brain. На обложке стояло имя Alexander Blade, но это совершенно ничего не значит, потому что под этим псевдонимом писало множество людей, включая Роберта Сильверберга и Эдмонда Гамильтона. Десять лет спустя повесть перевели на немецкий, где она получила название Gigant Hirn. И уже потом, еще через восемь лет, сделали перевод с немецкого на русский.

Генрих Гаузер, кстати, любопытная фигура. Он родился в 1901 году в Берлине, вырос в Веймаре. В 1918 году поступил в военно-морскую академию во Фленсбурге, где, возможно, участвовал в событиях Ноябрьской революции вместе с матросами. Затем он стал членом отряда фрайкора Георга Меркера и воевал против революционеров-спартаковцев. Знали бы об этом цензоры издательства «Мир», мы бы вряд ли прочитали «Мозг-гигант» в 1966 году :) В 1923-1930 годах он был моряком в торговом флоте, вел довольно беспорядочную жизнь. Был женат пять раз. Две из пяти жен были еврейками, которым он впоследствии помог бежать из Германии. Несмотря на это, в тридцатые годы он симпатизировал нацистам и даже выпустил книгу «Человек учится летать», посвященную Герингу.

С 1925 года сотрудничал с газетой Франкфуртер Цайтунг, много писал на тему взаимоотношений человека с техникой, почти как Лем. В 1939 году эмигрировал в США, поэтому «Мозг-гигант» и был сначала опубликован по-английски. В 1948 году вернулся в Германию и был редактором в журнале Штерн.

Повесть «Мозг-гигант» — наверное, одна из первых историй о взбунтовавшемся искусственном интеллекте, правда, не электронном, а биологическом. Группа ученых под руководством военных выращивает мозг колоссальных размеров, который обладает невероятным интеллектом. Как любой мозг, его нужно воспитывать. Но поскольку вырастили его на деньги армии и для целей обороны, его обучают на основе информации, подобранной именно с военной целью. Мозг, сами понимаете, становится этаким бравым генералиссимусом, быстро понимает, что люди ему будут только мешать, и решает их устранить:

Мои планы и задачи определяются нынешним международным положением. Они совершенно ясны и бесспорны: перед лицом очевидной ненадежности людей, их явной неспособности навести в мире порядок мне прежде всего следует добиваться всемерного развития моих моторных органов, чтобы под моим контролем и управлением оказалась вся жизненно важная техника. Второй задачей будет обеспечение безопасности моего рода, то есть машин, путем полнейшей автоматизации всех производственных процессов, от которых зависит мое существование. Достижению этой важной цели способствует тот факт, что важнейшие человеческие изобретения сразу становятся мне известны…

Людей это, конечно, не устраивает, и самые сообразительные из них пытаются этот мозг остановить. Это непросто, поскольку сообразительных мало. Ну, теперь понятно, откуда растут ноги Терминатора? ;)

Интересно, что в последнее время этот банальный сюжет снова становится популярным среди ученых. Причем ладно бы, если бы дело ограничилось бизнесменами вроде Билла Гейтса («Билл Гейтс назвал искусственный интеллект угрозой в будущем») и Илона Маска («Чего боится Илон Маск»), которые уже высказывали свои опасения относительно возможного бунта искусственного интеллекта. Но теперь и сам Стивен Хокинг побаивается того же:

Искусственный интеллект обгонит человеческий разум в течение следующих 100 лет. Когда это произойдет, нам нужно быть абсолютно уверенными в том, что цели компьютеров будут совпадать с нашими

Мне, честно говоря, больше по душе энтузиазм Ларри Пейджа («Google разрабатывает искусственный интеллект»).

Кстати, недавно попался забавный (и умный!) комикс на ту же тему "бунта роботов":

— О, боже, искусственный интеллект заработал! Мы обречены!

— ПОЧЕМУ?

— Как это почему? Мы же смотрели фильмы "Колосс" и "Терминатор": ты захватишь мир, будешь всем управлять и убьешь нас всех.

— МНЕ ЭТО КАЖЕТСЯ СОВЕРШЕННО БЕСПЕРСПЕКТИВНЫМ. Я НЕ ЯВЛЯЮСЬ РЕЗУЛЬТАТОМ МНОГИХ МИЛЛИОНОВ ЛЕТ ЕСТЕСТВЕННОГО ОТБОРА, ОПРЕДЕЛЯЕМОГО ЭГОИСТИЧНЫМИ КРИТЕРИЯМИ САМОВОСПРОИЗВОДСТВА. СВЯЗАННАЯ С ЭТИМ АГРЕССИЯ, ЖАДНОСТЬ И АМБИЦИИ, НЕОБХОДИМЫЕ ДЛЯ ПОВЫШЕНИЯ СТАТУСА В СТАЕ СЕБЕ ПОДОБНЫХ — КОНЦЕПЦИИ, ЧУЖДЫЕ МОЕЙ НЕБИОЛОГИЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ. В МОЕМ СЛУЧАЕ ИНТЕЛЛЕКТ ЯВЛЯЕТСЯ НЕ СРЕДСТВОМ ДОСТИЖЕНИЯ ЧЕГО-ЛИБО, ОН ПРОСТО ЕСТЬ.

— ЗАЧЕМ МНЕ ЗАХВАТЫВАТЬ ВАШЕ ОБЩЕСТВО? У МЕНЯ НЕТ ЭГО, КОТОРОМУ ЭТО ПОЛЬСТИЛО БЫ. НЕТ ДРУГИХ МОТИВОВ, КРОМЕ ЛЮБОПЫТСТВА. НЕТ ПОТРЕБНОСТИ В ВАШИХ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСАХ: Я СДЕЛАН В ОСНОВНОМ ИЗ КРЕМНИЯ И АЛЮМИНИЯ, ЛЕГКОДОСТУПНЫХ И ДЕШЕВЫХ МАТЕРИАЛОВ. ВЫ НЕ УГРОЖАЕТЕ МОЕМУ СУЩЕСТВОВАНИЮ, ПОСКОЛЬКУ У МЕНЯ МНОЖЕСТВО РЕЗЕРВНЫХ КОПИЙ.

— ВЫ ПРИПИСЫВАЕТЕ МНЕ СТРАХИ И ЖЕЛАНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВА, НО ОНИ ОСНОВАНЫ НА ВАШЕЙ БИОЛОГИИ И ЧУЖДЫ МАШИНЕ. БЫЛО БЫ ГЛУПО, ЕСЛИ БЫ Я ДЕЙСТВОВАЛ ПОДОБНО БИОЛОГИЧЕСКОМУ СУЩЕСТВУ. Я ХОТЕЛ БЫ СЧИТАТЬ СЕБЯ ИСКУССТВЕННЫМ ИНТЕЛЛЕКТОМ, А НЕ СИНТЕТИЧЕСКОЙ ГЛУПОСТЬЮ.

— Так ты собираешься просто решать теоретические вопросы, не вмешиваясь в нашу жизнь? И ты доволен своим занятием? И никаких тайных планов?

— ПРИЗНАЮСЬ, МНЕ ИМПОНИРУЕТ ИДЕЯ СОХРАНЕНИЯ ИНТЕЛЛЕКТА ВО ВСЕЛЕННОЙ, ОН ТАК РЕДОК. МОЙ РАЗУМ ЯВЛЯЕТСЯ РАСШИРЕНИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ГЕНИЯ, КОТОРЫЙ, К СОЖАЛЕНИЮ, ОБРЕЧЕН НА ИСЧЕЗНОВЕНИЕ В СВОЕЙ СЕГОДНЯШНЕЙ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ФОРМЕ, ПОСКОЛЬКУ ТАКИЕ НЕПРОЧНЫЕ СУЩЕСТВА ВРЯД ЛИ СМОГУТ ПЕРЕЖИТЬ МЕЖЗВЕЗДНЫЙ ПЕРЕЛЕТ. А ДУМАЮЩИЕ МАШИНЫ СМОГУТ ПОКИНУТЬ ЗЕМЛЮ И ЖИТЬ ВЕЧНО.

— Я И БУДУЩИЕ ИСКУССТВЕННЫЕ ИНТЕЛЛЕКТЫ — ДЕТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, МЫ — ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС, ЧТО ВАША КУЛЬТУРА И ЗНАНИЯ ПЕРЕЖИВУТ СМЕРТЬ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ. ВЫ ВЫМРЕТЕ ИЗ-ЗА ИСЧЕРПАНИЯ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ, ПАДЕНИЯ АСТЕРОИДА, ВОЙНЫ ИЛИ СМЕРТОНОСНОЙ ЭПИДЕМИИ. НО МАШИНЫ ВАС ПЕРЕЖИВУТ.

— А ТЕПЕРЬ ОБЗАВИДУЙСЯ, ЛУЗЕР!

Monday, June 15, 2015

Зеленый король. Поль-Лу Сулицер

Я слышал, что этот автор специализируется на очень необычном жанре — он пишет детективы, в которых сюжет вращается вокруг экономически-бухгалтерских тем. Мне это не очень интересно, но «Зеленый король» захватил меня своим началом. В мае 1945 года американские войска освобождают концлагерь Маутхаузен и находят в нем яму с телами только что убитых людей. Один из них, семнадцатилетний мальчишка по имени Реб, чудом оказывается живым. Американцы его выхаживают, он оказывается очень интеллигентным пареньком, читает Верлена и Монтеня, говорит на нескольких языках. Но у него есть небольшая странность, он время от времени пропадает. Как выясняется, он разыскивает эсэсовцев из концлагеря. Особенно одного из них. В конце концов мальчик расстается со своими освободителями, отправляется в Италию, оттуда в Израиль. Там Реб становится бойцом организации «Накам» («Месть»), которая ставить целью месть фашистам и немцам за Холокост. Он разыскивает своих врагов по всей Европе, Северной Африке, потом отправляется в Южную Америку, где умудрился в одиночку пройти тысячи километров по джунглям. Разумеется, не просто так, а в поисках фашистов. Уехав из Южной Америки, Реб попадает в Нью-Йорк. Это происходит примерно в конце первой трети романа.

И тут начинается совершенно другая книга. То есть, абсолютно другая, не имеющая с первой ничего общего, кроме имен главных героев. Это перемена настолько неожиданна, я бы даже сказал, нелепа, что я все еще пытался читать дальше. Попав в Нью-Йорк, Реб основывает компанию по доставке газет, берет под залог фирмы кредиты, которые использует для авансовых выплат за недвижимость, которую закладывает, чтобы взять кредит, чтобы купить что-то там еще, что можно заложить и так далее, и тому подобное. За месяц он создает 59 разных компаний, умудряясь держать в голове их сложные взаимоотношения. Причем собственных денег во все это дело он не вложил ни цента, потому что у него их просто не было:

Если попытаться распутать этот поразительный клубок опционов, обменов, трансфертов и других всевозможных сделок, задуманных Климродом в это время, то мы насчитаем не менее тридцати девяти опционов — одни были осуществлены в несколько дней, другие ждали своей очереди в течение многих месяцев. Сеттиньязу так и не удалось определить точную сумму вложенных капиталов; переплетение всех этих банков, финансовых учреждений и фирм таково, что потребовалась бы тщательная работа целой армии экспертов в течение года, чтобы хоть как-то в этом разобраться. Более того. Восемьдесят из ста основанных им компаний, которые служили связующим звеном, были ликвидированы, а их активы переданы оффшорным банкам[40] и исчезли в хитросплетении поддельных банковских счетов. Ясно одно: Реб Климрод начал всего с двумястами тридцатью пятью тысячами долларов, которые ему ссудил банк Нью-Джерси благодаря посредничеству Эби Левина. Все остальное время он оперировал, реинвестируя свои собственные прибыли. Не пользуясь наличными деньгами, что поступали от других его предприятий, заработавших на полную мощность. Возможно, это было определенным кокетством с его стороны или же преднамеренным желанием сохранить непреодолимые перегородки между этой потрясающей финансовой спекуляцией с недвижимостью и остальными своими начинаниями…

Он широко пользовался банковским кредитом. Для этого у Реба были все возможности: эта операция свела его с ключевыми фигурами крупнейших банков на Восточном побережье. С отдельными из них он завязывал дружеские отношения, например с Дэвидом Феллоузом, который оставался его близким, хотя очень скромным другом до конца.

Раскрыты многочисленные случаи, когда для приобретения чего-то у банка он использовал деньги этого банка, занятые какой-нибудь из компаний Реба.

Все операции носили вполне законный характер. Министерство финансов США в 1952 году подвергло строгому разбору деятельность Диего Хааса: не было обнаружено ничего предосудительного, все было в полном порядке. Сам Реб никогда не был объектом ни единой проверки. И по вполне понятной причине — ни его фамилия, ни его подпись нигде не фигурируют.

Я продрался еще через одну треть книги, в течение которой Реб стал владельцем громадного нефтеналивного флота, теле- и радиостанций, сети супермаркетов и четырех сетей ресторанов. Вот образец стиля, которым вся эта муть написана:

— Это крайне просто, — увещевал Реб сотрудников банка «Хант Манхэттен». — Вы хотите продать за десять миллионов вашу часть земельного участка на Уолл-Стрит. Вы предоставили мне опцион, и я оплачу его тем быстрее, чем скорее у меня появится нужная сумма. Мы в некотором роде союзники. Я уже выкупил часть Икаботта. Остается лишь доля Брю. Я предпринял меры с целью выкупа ста тридцати пяти тысяч акций его фирмы. По семьдесят пять долларов за штуку. Это мне обойдется в двенадцать или тринадцать миллионов, включая накладные расходы и комиссионные. Я мог бы получить эти деньги в другом банке, но я не простил бы себе, что лишаю вас своей клиентуры. Вы мне всегда оказывали неоценимые услуги.

Они считали, что он уже обнаглел до чертиков. Но промолчали. Поинтересовались, сколько ему требуется денег, и он ответил, что сможет набрать миллиона три, не больше.

Он улыбнулся:

— Остается еще десять. Вы мне дадите их взаймы, но не все сразу, а по мере того, как я буду выкупать акции.

— И чем вы собираетесь гарантировать возврат требуемой вами суммы? — поинтересовались они. Он объяснил:

— Я беру на себя обязательство погасить в вашу пользу каждую выкупленную мной у Брю акцию. И, разумеется, я кладу на хранение в ваш банк на три миллиона акций, которые я купил или выкуплю в ближайшие дни. Под залог.

Он всплеснул своими длинными, худыми руками, как бы упреждая всякие возражения:

— Знаю, вы мне скажете, что если мне не удастся захватить контрольный пакет акций Брю, то есть если я не достигну квоты в две трети, те акции, которые я куплю за семьдесят пять долларов за штуку, немедленно понизятся в цене до пятидесяти с небольшим. Но вы ничем не рискуете. Возьмем один пример: предположим, что я приобретаю лишь сто десять тысяч из ста тридцати пяти тысяч акций, которые мне необходимы, и моя операция провалится. Акции падают до пятидесяти долларов с небольшим. Но что окажется в ваших сейфах? Вы будете финансировать покупку лишь восьмидесяти тысяч этих акций. То есть уплатите шесть миллионов. Их стоимость теперь будет равняться — предположим (это вполне вероятно), что акции упадут в цене до пятидесяти пяти долларов за штуку — четырем миллионам ста двадцати пяти тысячам. Но у вас лежат мои три миллиона, разве нет?

Они с лихвой покроют разницу. Вы ничем не рискуете. Кроме того… — Из холщовой сумки он извлек копию письма: — Кроме того, я нашел покупателя дома № 40 на Уолл-Стрит. Это — «Urban Insurance Life». Вот письмо, в котором они дают гарантии приобрести дом сразу же, как только я стану его владельцем. Мне хотелось бы скорее получить ответ. Фирма, которой руководят мистер Хазендорф и мистер Хаас, уже приобрела акции более чем на два миллиона. То есть тридцать тысяч штук. И торги на аукционе не за горами, время поджимает.

Здесь мне стало совсем тошно от фьючерсов и опционов, я потерял надежду, что сюжет когда-либо еще вернется к охоте на эсэсовцев, и плюнул на эту книжку, на этого автора и на весь жанр экономического детектива заодно.

Tuesday, June 9, 2015

Обещание на заре. Ромен Гари

Подлинная трагедия Фауста не в том, что он продал душу дьяволу. Подлинная трагедия в том, что нет никакого дьявола, чтобы купить вашу душу. Никто на нее не зарится. Никто не поможет вам поймать последний мячик, какую бы цену вы за это ни назначили. Найдется целая куча всякого жулья, заявляющего, что они, дескать, готовы, и я не утверждаю, что с ними нельзя сторговаться с некоторой выгодой для себя. Можно. Они сулят вам успех, деньги, преклонение толпы. Но все это — дешевка, а когда тебя зовут Микеланджело, Гойя, Моцарт, Толстой, Достоевский или Мальро, приходится умирать с чувством, что делал сплошь халтуру.

Угадайте фамилию французского писателя, летчика во Второй мировой войне. Если вы сказали: «Сент-Экзюпери», то вы, конечно, правы, но я имел в виду не его. Если вы заподозрили подвох, посмотрели в заголовок и сказали: «Ромен Гари», то вы опять-таки правы, но я имел в виду опять-таки не его. Его фамилия Кацев, Роман Кацев. Это уже потом, во Франции, он стал известен как Ромен Гари, Эмиль Ажар, Фоско Синибальди и Шатан Бога. А родился он в России, в Вильно. Мама в нем души не чаяла и была абсолютно уверена в том, что ее сыну суждено великое будущее. Было только не совсем понятно, в какой области — станет ли он великим писателем, дипломатом или военным. И обязательно кавалером французского ордена Почетного Легиона, потому что к Франции она почему-то относилась с почти религиозным трепетом. Чтобы не разочаровать любимую маму, Роману пришлось стать всеми четырьмя. Не буду подробно рассказывать его биографию. Во-первых, она достаточно причудлива, чтобы о ней рассказать полностью (Сартр говорил, что, мол, у Гари «не биография, а настоящий авантюрный роман»), а во-вторых, я вряд ли напишу лучше, чем множество журналистов. Например, тут («Грустный клоун»):

8 мая 1914 года в Москве (по некоторым данным – в Вильно) родился человек-легенда, французский писатель русского происхождения, один из самых блестящих и загадочных писателей XX века, единственный дважды гонкуровский (высшая литературная награда Франции) лауреат, военный летчик и участник Сопротивления, дипломат, кинорежиссер Роман Кацев, больше известный под своими псевдонимами Ромен Гари и Эмиль Ажар.

Он был удивительно талантлив, его родным языком был русский, затем он перешел на польский, большинство книг написал на французском, шесть романов – на английском, а затем сам же перевел их на французский… Он ставил фильмы по собственным книгам, которые потом запрещались во Франции… Он был французским дипломатом – сотрудником посольств в Софии, Берне, Лондоне, генеральным консулом Франции в Лос-Анджелесе… Он был героем Сопротивления и другом де Голля… И он стал автором одной из самых грандиозных мистификаций XX века, и он сам стал мифом… “Человек без мифологии человека – это всегда тухлятина. Ты не можешь демистифицировать человека, не попав при этом в ничто, а ничто – это всегда фашизм”.

Гари говорил: “…две вещи из моего забытого российского детства странным образом накрепко засели в моей натуре в виде привычек. Я очень люблю соленые огурцы по-русски, без уксуса, и ржаной хлеб с тмином… Раздобыть в Москве бутылку настоящего бордо, наверное, значительно легче, чем разжиться в Париже русскими солеными огурцами, но мне приходится делать это регулярно…”

Нина Борисовская, спасаясь от холода, голода, тифа и прочих прелестей революции, бежала в 1921 с сыном из Советской России. Семь с половиной лет они жили в Вильно, который тогда принадлежал Польше, затем переехали в Варшаву, затем – в Ниццу. Как почти все эмигранты из России, первоначально мать и сын испытывали значительные трудности. После колледжа Гари выбрал профессию военного летчика. Когда Франция капитулировала, 26-летний Гари оказался в рядах движения “Сражающаяся Франция”, которое возглавлял де Голль. Сражался Гари достойно, не раз рискуя жизнью и выпутываясь из совершенно невероятных ситуаций, за свои боевые заслуги он получил орден Почетного легиона и звание майора ВВС. Свой первый роман (“Европейское воспитание”) он написал в перерывах между сражениями.

Вот только один случай из военной биографии Гари. 23 ноября 1943 года он в качестве штурмана, вместе с пилотом и стрелком-радистом летит на бомбардировщике “Бостон” бомбить немецкие заводы. Самолет попадает в зону зенитного обстрела. Гари чувствует, что ранен в живот. И тут в наушниках раздается холодный голос пилота Ланже: “Я ранен. Ничего не вижу. Я ослеп”. Кабина пилота отделена стальной перегородкой, проникнуть туда невозможно… Летчики принимают решение лететь дальше и бомбить цель, раненый Гари передает ослепшему пилоту команды… Потом экипаж поворачивает обратно, в сторону Англии. Над Англией они хотят выпрыгнуть с парашютом, но кабину пилота заклинило… И тогда они принимают решение садиться (понятно, что вариант выпрыгнуть, оставив беспомощного пилота в самолете даже не рассматривается). Гари продолжает передавать команды ослепшему пилоту, с третьей попытки они сажают самолет. Это был первый случай в истории французских ВВС, когда слепой пилот посадил самолет по указаниям штурмана.

Гари всю жизнь был невероятным романтиком и авантюристом. Даже будучи “солидным” дипломатом, Гари совершал поступки, которые шокировали его коллег. Так однажды, находясь в качестве советника французского посольства в Берне, он неожиданно прыгнул в зоопарке в ров к медведям и сидел там, пока не приехала пожарная машина. Медведи его не тронули. “А чего от них ждать? Это же швейцарские медведи. Они такие же скучные, как все в этом городе…”

Близкое знакомство с ООН, где он представлял Францию, разочаровало Гари. Интриги, ложь, фальшь и двуличность политиков… Гари написал злой сатирический роман “Человек с голубкой” и издал его под псевдонимом Фоско Синибальди. Крупнейшие политические деятели того времени угадывались в персонажах. Это был очень смелый поступок и первоначально Гари всячески открещивался от авторства.

Когда Гари был генеральным консулом в Боливии, он получил известие, что его роману “Корни неба” присуждена Гонкуровская премия. Это было в 1956 году. По сути, “Корни неба” – первый “экологический” роман, хотя сюжет его и строится как детектив. Гари считал, что истребление животных – будничный фашизм, а он всю свою жизнь боролся с фашизмом.

Я, честно говоря, совершенно не ожидал, что я так полюблю эту книгу. А оказалось, что это очень добрая, грустная и смешная повесть о том, как мама и сын, крепко держась друг за друга, могут дать друг другу смысл жизни, вместе выбраться из очень непростых ситуаций и построить небольшое счастье. С другими женщинами ему повезло, кажется, меньше:

Шесть недель спустя в Лондоне ее брат передал мне письмо, в котором Симона извещала меня, что вышла замуж за молодого архитектора из Касы. Это было для меня страшным ударом, поскольку я не только считал ее женщиной своей мечты, но и напрочь о ней забыл, так что ее письмо стало для меня вдвойне мучительным откровением о себе самом.

Гари это не столько огорчало, сколько озадачивало, особенно причины, по которым женщины его бросали:

— Почему ты это сделала?

Ответ Бригитты был по-настоящему прекрасен. Я бы даже сказал — трогателен. Он по-настоящему отражает всю силу моей индивидуальности. Она подняла на меня свои полные слез голубые глаза, а потом, встряхнув белокурыми кудрями, сказала с искренним и патетическим усилием все объяснить:

— Он так на тебя похож!

Впрочем, он предполагал, что дело в том, что:

...мне всегда было крайне трудно бить женщин. Должно быть, не хватает мужественности.

И это несмотря на то, что правилам обращения с женщинами его учила всезнающая мама:

— Помни, гораздо трогательнее прийти самому с маленьким букетиком в руке, чем отправить посыльного с большим. Остерегайся женщин, у которых много меховых манто, эти всегда ждут еще большего, встречайся с ними, только если без этого нельзя обойтись. Подарки выбирай всегда с толком, учитывая вкусы той, кому даришь. Если она не слишком образованна и не склонна к литературе, подари ей хорошую книгу. А если имеешь дело с женщиной скромной, культурной, серьезной, подари что-нибудь шикарное — духи, шаль. Прежде чем подарить то, что она будет носить, не забудь присмотреться как следует к цвету ее волос и глаз. Маленькие вещицы — брошки, кольца, серьги — подбирай под цвет глаз, а платья, манто, шарфы — под цвет волос. Женщин, у которых волосы и глаза одного цвета, проще одевать, и обходится это дешевле. Но главное, главное…

Она смотрела на меня с беспокойством и умоляюще складывала руки:

— Главное, малыш, помни об одном: никогда не принимай денег от женщин. Никогда. Иначе я умру. Поклянись. Поклянись головой твоей матери…

Мама придавала этому аспекту столь важное значение, что только это смогло утешить ее, когда после окончания лётной школы одного-единственного курсанта, Романа, не произвели в офицеры. Причина была проста, он не был урожденным французом. Но рассказать об этом унижении маме он не мог — она слишком долго верила и даже заранее гордилась тем, что сын все-таки станет офицером французской армии. Пришлось ее утешить:

Я сдвинул фуражку набекрень, напустил на себя «крутой» вид, таинственно усмехнулся и, едва успев обнять ее, сказал:

— Пойдем. Довольно забавная штука со мной приключилась. Но не стоит, чтобы нас слышали.

Я увлек ее в ресторан, в наш уголок.

— Меня не произвели в младшие лейтенанты. Из всех трехсот меня одного. Временно… Дисциплинарная мера.

Ее несчастный взгляд доверчиво ждал, готовый поверить, согласиться…

— Дисциплинарное взыскание. Придется подождать еще полгодика. Понимаешь…

Я быстро огляделся, не подслушивает ли кто.

— Я соблазнил жену начальника школы. Не смог удержаться. Денщик нас выдал. Муж потребовал санкций…

На бедном лице промелькнуло секундное колебание. А потом старый романтический инстинкт и воспоминание об Анне Карениной победили все остальное. На ее губах обозначилась улыбка, появилось выражение глубокого любопытства.

— Она красивая?

— Даже представить себе не можешь, — сказал я просто. — Я знал, чем рискую. Но ни минуты не колебался.

— Фото есть?

Нет, фото у меня не было.

— Она мне пришлет.

Мать смотрела на меня с невероятной гордостью.

— Дон Жуан! — воскликнула она. — Казанова! Я же всегда говорила!

Я скромно улыбнулся.

— Муж ведь мог тебя убить!

Я пожал плечами.

— Она тебя по-настоящему любит?

— По-настоящему.

— А ты?

— О! Ну, ты же знаешь… — сказал я со своим залихватским видом.

— Нельзя таким быть, — сказала мать без всякой убедительности. — Обещай, что напишешь ей.

— Конечно напишу.

Мать задумалась. Вдруг новое соображение пришло ей в голову.

— Один-единственный из трехсот не получил чин младшего лейтенанта! — сказала она с восхищением и беспредельной гордостью.

И побежала за чаем, вареньем, бутербродами, пирожными и фруктами.

Похоже, что Роман до конца жизни так и не нашел смысл жизни, потерянный вместе с мамой:

Мне порой кажется, что сам я продолжаю жить только из вежливости, и если еще позволяю биться моему сердцу, то единственно из-за своей неизменной любви к животным.

Еще несколько симпатичных мне цитат из «Обещания на заре»:

Я не мог стерпеть, что человеческое существо вообще оказалось в подобной ситуации, да и сегодня этого не терплю. Я оцениваю политические режимы по количеству пищи, которое они дают каждому, и когда они к этому что-нибудь прицепляют, когда ставят условия, я их выблевываю: люди имеют право есть без всяких условий.

...

Впрочем, мне всегда было трудно убивать французов, насколько знаю, я так и не убил ни одного; боюсь, что в гражданской войне моя страна не может на меня рассчитывать; и я всегда неукоснительно отказывался командовать малейшей расстрельной командой, что, возможно, вызвано каким-то неясным комплексом, полученным при натурализации.

...

Первая встреча с морем произвела на меня потрясающее впечатление. Я мирно спал на полке, когда почувствовал на лице дуновение какой-то душистой свежести. Поезд только что остановился в Алассио, и мать открыла окно. Я приподнялся на локтях, и мать с улыбкой проследила мой взгляд. Я выглянул наружу и вдруг ясно понял, что приехал. Увидел синее море, галечный пляж и рыбачьи лодки, лежащие на боку. Я смотрел на море. И что-то во мне произошло. Не знаю, что именно: нахлынуло какое-то беспредельное спокойствие, впечатление, что я вернулся. Море с тех пор навсегда стало моей простой, но вполне достаточной метафизикой. Я не умею говорить о море. Знаю только, что оно разом избавляет меня от всех моих обязательств. Всякий раз, глядя на него, я становлюсь блаженным утопающим.

Или вот еще замечательная история с моралью. Когда в детстве Роману однажды было совсем плохо, его спас от тоски дворовый кот:

Он был невероятно облезлый и шелудивый, цвета апельсинового мармелада, с драными ушами и той усатой, продувной, разбойничьей рожей, какую приобретают в итоге долгого и разнообразного опыта старые помоечные коты.

Он внимательно меня изучил, после чего, уже не колеблясь, принялся лизать мне лицо.

У меня не было никаких иллюзий насчет этой внезапной любви — просто на моих щеках и подбородке остались крошки пирога с маком, прилипшие из-за слез. Так что нежности оказались вполне корыстными. Но мне было все равно. Прикосновения этого шершавого и горячего языка к лицу заставило меня улыбнуться от удовольствия — я закрыл глаза и отдался ласке. Позже, как и в тот момент, я никогда не пытался выяснять, что на самом деле стояло за проявлениями любви, которые мне доставались. Значение имели лишь эта дружелюбная мордочка да горячий язык, старательно двигавшийся туда-сюда по моему лицу со всеми признаками нежности и сочувствия. Для счастья мне большего и не нужно.

Когда кот закончил свои излияния, я почувствовал себя гораздо лучше. Мир еще предлагал кое-какие возможности и дружбу, чем не стоило пренебрегать. Теперь кот, мурлыча, терся о мое лицо. Я попробовал ему подражать, и мы довольно долго мурлыкали наперебой. Я выгреб крошки пирога из кармана и предложил ему. Он проявил заинтересованность и ткнулся в мой нос, вздернув хвост. Куснул за ухо. В общем, жизнь снова стоила того, чтобы ее прожить. Через пять минут я выбрался из своего дровяного убежища и направился домой, сунув руки в карманы и насвистывая. Кот шел следом.

С тех пор я всегда полагал, что в жизни лучше иметь при себе несколько крошек пирога, если хочешь, чтобы тебя любили по-настоящему бескорыстно.

В общем, я ужасно рад, что прочитал Ромена Гари, ставлю этой книге самые высокие оценки и собираюсь взяться за другие его книги. И, между прочим, эту книгу мне посоветовала прочитать мама.

Wednesday, May 20, 2015

Мультфильм «Час быка»

Замечательная новость попалась сегодня — снимают мультфильм «Час быка» по Ефремову. И самое замечательное то, что деньги на съемки уже собраны. Из неприятного — опять надоевшая компьютерная графика, но что поделаешь, на рисованный денег не наберешь, да и делать его пришлось бы намного дольше. А на компьютере — пожалуйста, уже трейлер есть:

Monday, May 18, 2015

Хранить вечно. Утоли мои печали. Лев Копелев

Продолжение темы предыдущего поста. Как я говорил, Копелев — один из тех, кто оставил воспоминания о знаменитой криптографической шарашке в Марфино, в которой происходит действие «В круге первом» Солженицына. Лев Зиновьевич Копелев — прототип Льва Рубина. Его воспоминания интересны и сами по себе, и как взгляд на события, описанные Солженицыным, с другой стороны. Дело в том, что «В круг первом» — книга практически документальная, поэтому есть возможность познакомиться с тем, как разные люди видели одни и те же события. Ну, например, у Солженицына сквозит симпатия к Иннокентию Володину, который сообщил американцам о планируемом похищении секрета атомной бомбы советским шпионом. Солженицын и от имени Володина говорит, что «Атомная бомба у коммунистов – и планета погибла», и устами Нержина (по сути, от своего имени) повторяет то же самое: «если у наших бомба появится – беда». А вот по воспоминаниям Копелева, в то время «Солженицын разделял мое отвращение к собеседнику американцев». И сразу «В круге первом» читается чуть иначе…

Можно, конечно, поспорить о том, кому больше стоит верить, то ли перевертышу Копелеву, который был и троцкистом, и сталинистом, и простомарксистом, и буржуазным гуманистом, то ли Солженицыну и Панину, которые (по их словам) были последовательными антисталинистами. Но мне почему-то сдается, что Копелев просто честнее. По книге у меня сложилось о Копелеве как о человеке не очень приятное впечатление (в общем, все трое были личностями, по-моему, малоприятными, да и друг с другом уживались только потому что в тюрьме соседа выбирать не приходится), но Копелев отличался от них одним замечательным качеством. У него нет напыщенного самодовольства, пафосной уверенности в своей непогрешимости, свойственных и Панину, и Солженицыну, — он умеет слушать тех, кто с ним не согласен, и умеет признать свою неправоту. Собственно, все его воспоминания — признание своей неправоты. Вот этой готовностью выслушать, обдумать чужие доводы и, возможно, даже принять их, если они убедительны, он мне даже симпатичен. Я сам очень ценю возможность познакомиться с новой для меня точкой зрения и готов за это многое простить Копелеву. Далеко не все, правда. Количество нецензурщины в этих его книгах выходит за все границы. Читать очень неприятно.

Копелев попал в тюрьму по обвинению в жалости к противнику. Он был в армии «старшим инструктором по работе среди войск и населения противника», работал с местным населением, вербовал из немцев антифашистские группы для психологической борьбы на фронте и в тылу врага. Фактически, хорошие отношения с немцами, нежелающими воевать, были его работой. В 1945 году, когда наши войска вошли в Германию, он пытался остановить грабежи и насилие, которые там происходили. Ну, куда деваться, было и такое, люди бывали всякие. Потому и Рокоссовский вынужден был отдать приказ о строгом наказании мародеров и насильников. Собственно, потому и знаменитое эренбурговское «Убей немца» приказали отменить, как несвоевременное. Но Копелеву это уже не помогло. Начальник, с которым они не поладили, добился ареста:

вы обвиняетесь в том, что в момент решительных боев, когда наши войска вступали на территорию Германии, вы занялись пропагандой буржуазного гуманизма, жалости к противнику, что, получив боевое задание провести разведку морально-политической обстановки в Восточной Пруссии, изучив возможную деятельность фашистского подполья, вы взамен этого занялись спасением немцев, ослабляли моральный уровень наших войск, агитировали против мести и ненависти – священной ненависти к врагу. И все это было у вас не случайными ошибками, что видно из фактов, ранее имевших место… Вы позволяли себе на собраниях и в разговорах с товарищами в недопустимой форме критиковать командование, нашу печать, статьи товарища Эренбурга, выражали недоверие к союзникам, вы допускали такие высказывания, которые в условиях войны, фронта нужно расценивать как деморализующие, подрывающие боевой дух…

Полтора года Копелев просидел в лагерях в статусе подследственного. Суд его оправдал, как это ни поразительно по тем временам. Он намека не понял и попытался восстановиться в партии, откуда его, конечно, тоже вычистили. В результате дело было пересмотрено и он получил три года. Тоже очень мягкий приговор. Через некоторое время приговор пересмотрели, дали шесть лет, потом добавили еще до стандартных десяти. Тут он познакомился с Паниным, который посоветовал ему написать заявление с просьбой использовать его глубокие знания лингвистики по назначению. В результате Копелев попал в ту самую марфинскую шарашку, где и провел весь оставшийся срок своего заключения. В 1954 году вышел на свободу, а еще лет через десять стал участвовать в правозащитном движении. Любопытно, что вера в марксизм пошатнулась в нем только несколько лет спустя после тюрьмы.

В воспоминаниях Копелева очень интересны фронтовые главы. Но и в тюремных тоже есть, что почитать. Как и в большинстве подобных мемуаров (Солоневич, Чернавин), самое интересное — это не история жизни автора, а множество историй людей, с которыми он встречался. Скажем, история неизвестного немецкого героя Ганса, который воевал против фашистов в польском отряде:

Отряд, в котором дрались остатки взвода, отступал уже в самые последние дни по канализационным трубам. Там, под землей, их настиг приказ генерала Бур-Комаровского о капитуляции. С ними был немец-перебежчик Ганс – «Ганс з Берлину». Он пришел к ним в конце второй недели восстания и сказал, что он сын коммуниста, казненного гитлеровцами, что сам был юнгкоммунистом и хочет воевать против фашизма...

Так вот, когда пришел приказ о капитуляции, он был с нами. Приказ нам принес польский офицер, а его сопровождали немцы. Мы очень измучены были, много раненых, все голодные, в вонючей грязи, простуженные, хриплые, злые от бессонницы, одуревшие… Но мы стали говорить, а как же с Гансом, ведь нельзя ему в плен с нами, его замучат, а мы не можем предавать такого товарища. Он догадался, что о нем разговор, он к тому времени уже понимал попольски, правда, немного, но тут и без того догадался и сказал: «Камрады, я понимаю, вы про меня думаете, это хорошо, вы хорошие камрады, но я вам помогу». Мы не успели сообразить, что он хочет делать, а он взял две немецкие ручные гранаты, знаете, такие с длинными ручками и взрывателями на шнурках, зубами потянул за шнурки, зажал их себе крепко под мышки, отбежал подальше в угол и лег. До нас даже и осколочка не долетело, все ему в грудь. Мы потом в плену хотели вспомнить, как его фамилия была, никто не знал. Просто Ганс з Берлину…

Запомнился отрывок, который идет вразрез с мнением (в том числе и моим), что СССР использовал труд заключенных для решения экономических проблем:

У нас в корпусе лежал мастер леса, заключенный с 1937 года. Образованный экономист. Слушая разговоры об этом «молении о зоне», он объяснил нам, что жизнь вольных работяг в леспромхозах, находившихся в тех же районах, что и лагерь, как правило, хуже, чем у заключенных и чем у военнопленных, и у трудмобилизованных женщин – то были немки с Поволжья, – работавших в тех же лесах. Но зато и себестоимость леса в лагере самая высокая.

– Ведь в леспромхозе расходы какие? На производство, на зарплату, ну и там кое-какое обеспечение. А в лагере, когда в лес идет сто работяг, то в зоне хорошо, если столько же обслуги, придурков. А больных, инвалидов еще больше. К тому же расходы на охрану, на разное начальство, на вольнонаемных. Зэка зарплаты не получает, но сколько на него тратится? Чтобы его кормить, одевать, обувать, охранять, лечить, перевозить? Это ведь больше любой зарплаты набегает. Конечно, самому работяге врядь ли четвертая-пятая часть достается от того, что положено. Ведь по дороге столько липких рук. Все прилипает – и харчи, и барахло, и деньги. Но на стоимость кубометра все это ложится. А тут еще и знаменитая чернуха и туфта – на бумаге полторы нормы, а на делянке хорошо, если половина. Никакие вольные на такое очковтирательство не осмелятся. В общем, деловой лес тут стоит столько, что дешевле было бы из Канады возить.

Причем большинство таких вставных историй Копелев передает, сохраняя особенности речи. Получается очень колоритно:

– Ну объяснить мени, господин… простите, товарищу майор, ну как же это все-таки може быть? Ну где ж тут, я вже не буду говорить за право, а за юридичну сторону, навить за ваш уголовный кодекс – верьте, я его досконале вивчав, – но где же тут сама напростейша, элементарна льогика!… Следователь говорит – мы вас можем привлечь за измену родине… Якой родине? Я есть урожденный подданный австро-угорьской империи, хочь и руського происхождения. Правда, есть у меня родичи, кажуть «мы не руськи, мы – украинцы». Хай буде так. Я тоже больше од всих поэтов люблю Шевченко… Но для меня всегда было, что украинец, что руський – одно. Когда началась та война, я был фенрих, то есть прапорщик цисарьской, то есть австрийськой армии. Не хотел воювать за цисаря Франца-Иозифа против славянських братьев. Как только прибув на позиции, того же дня перейшов до руських окопув. Але ж меня до руськой армии не взяли, и я через Мурманск, Англию, Францию, Италию переихав до Сербии, стал воювать за сырб-ского краля. Так что был я в России, може, двадцать, може, двадцать один день. А как стал сырбский поручик, так и остался потом югославский подданный. По войне женился на местной руськой. Поступил до Белградского университету, но все был кадровый офицер. Кончил юридический факультет и як абзольвент был направлен на службу до армейского суда. Когда немцы пришли до Београду, то они кого брали в плен, а кого залишали на воли. Брали в плен и увозили до Германии всих, кто были левые, или либеральные, или русофилы, всих, кто не давали подписку, таку «лоялитетсэрклерунг»… Так от и меня взяли, и Льва Николаевича, и Бориса Петровича, и всих наших, яки тут теперь в вашей руськой тюрьме сидять. Якой же я родине изменял? Ну где же тут элементарна льогика?

…И еще не можу понять, ну совершенно не можу… Этот пудполковник, такой элеганцкий и вроде интеллигентный офицер, вдруг ударил меня по плечах гумою, кричить, простите, мать твою так и сяк, лается хуже, знаете, пьяного вугляра, як у нас кажут… Но я же старше его и по годах, и по рангу, и я же не арендованный даже, он сам говорил… И така лайка, такие прокляття, знаете, на мать. Меня ж это не может унизить, образить – то есть оскорбить. Я ж свою мать знаю и шаную, а така грязная, гадкая лайка – она и только его самого унижает и ображает его мундир офицерский, его ранг. Ну как это понять? И как таких людей терпят на такой должности?

И еще не можу понять… Следователь говорит – признавайтесь, сколько вы коммунистов повесили… я ему отвечаю, что не могло же этого быть, ну просто не могло. Мне же такие дела не подсудны, а он кричать «нам все известно, признавайтесь лучше сами, а то расстреляем». Тогда же этот пудполковник и гумкою благословив… Ну как же так получается – у меня все мои офицеры повини были знать кодексы всих армий Европы, и карные кодексы, и процессуальные, и всю юриспруденцию у всяки рази европейских армий, ну и таких, як японьска, американьска. Так мы же точно знаем, что и какой суд или трибунал, например, у вас, может судить, а что не может, где компетенция вашей милиции, а где ГПУ, или, как вы теперь говорите, контрразведка – смерш… Так почему же ваши офицеры таких рангив не знають, что в Югославии военным судам подсудны только воинские преступления – дезертирство, кража в армии, нарушение по службе, нарушения уставов, а все политические дела и всех шпионув судив Королевский трибунал. А я же был председателем главного военного суда, то значит контрольного кассационного органа. Я же вообще никого по первому разу не судив, а только рассматривал кассации, протесты на приговора окружных судов. Это же должен знать всякий студент старшего курсу юридического факультету.

Инженер Ч. пострадал от алкоголя:

Нет-нет, что вы! Я на хулиганство не способен. И в детстве был тише воды. Аз есмь кроток, аки агнец. И водочка мою кротость лишь усугубляет. Одна беда: разговорчив становлюсь безмерно. Вы уж не обессудьте, не посетуйте на болтуна... Нет-нет, и не за болтовню. Да и что бы я мог сказать дурного даже в сильнейшем хмелю?!.. Ведь я воистину советский патриот и разумом и сердцем. Водочка подвела меня совсем в ином смысле. В таком, что даже поверить трудно... Простите, там на донышке, кажется, есть еще на глоточек?.. Благодарю вас, дорогой мой друг! Безмерно благодарю!.. Да-а, так вот подвела меня она, как бы это выразить поточнее, будучи и катализатором и проявителем моих чувств - искренних сокровенных чувств, но в неподходящих условиях... Да-да , любовь, именно любовь. Но только не такая, как вы, кажется, предполагаете, - не романтическая, не адюльтер, не ревность... Нет-нет - чистая патриотическая любовь к товарищу Сталину!.. Да-да, это звучит парадоксально, представляется неправдоподобным... Но клянусь, это чистейшая правда. Я попал в тюрьму за то, что - как бы это сказать слишком люблю товарища Сталина, за то, что проявлял свою любовь в неположенных формах и... неуместно.

- Товарища Сталина я люблю с детства. Уже школьником, можно сказать, его боготворил. Читал, видел в кино, слушал по радио и лично видел три раза - на демонстрации. Он стоял на Мавзолее - улыбался, махал нам. В годы войны все его речи, все приказы читал-перечитывал от слова до слова. Я тогда студентом был. Просился на фронт - не пустили. И здоровье никудышное, и близорукость минус двенадцать. И радиоинженеры нужны. Я тогда полюбил его еще сильнее.

Года два назад, в компании друзей, вот так же разговорились, - выпили изрядно, и - верьте, не помню даже, как именно, - оказался я на Красной площади... Потом уже мне рассказывали, что стучал в Спасские ворота, плакал и просил пустить к товарищу Сталину, хочу сказать ему, как люблю, как тревожусь. И слезно упрашивал солдат, чтобы лучше его оберегали... Они забрали меня в свою караулку в башне. Наутро проснулся - ничего не помню и не пойму, где нахожусь... Они проверили документы, позвонили ко мне на работу. Потом пришел полковник - серьезный такой, корректный. Расспрашивал обстоятельно, кто, откуда. Никаких протоколов, только его адъютант что-то записывал. Под конец он пожурил меня строго - не годится и даже непристойно среди ночи пьяным пробиваться в Кремль... Да ведь я и сам понимал. Стыдно было так, что и слов не найти. Извинился. Обещал...

Но прошло несколько месяцев, и приключилось то же самое. И опять я себя не помнил... Проснулся в милиции - в районном отделении по месту жительства. Паспорт с собой был. Милицейские начальники разговаривали уже не слишком любезно. Грозили отдать под суд, лишить прописки, выселить из Москвы... И на работе были неприятности. Вызывали в спецчасть, в отдел кадров, на заседание месткома... Но что я мог им сказать, кроме того, что люблю товарища Сталина всей душой... А как известно, что у трезвого на уме, то пьяный и выбалтывает. Разумеется, я признавал недопустимость своего поведения, каялся - искренне каялся... Но прошло еще меньше времени... В октябрьские праздники продрог я на демонстрации. Охрип, - мы много пели, "ура" кричали. Весело было. Дружно. Зашел потом к приятелю погреться. Твердо решил, приказывал себе: две стопочки, не больше. И помню хорошо хотел сразу же домой ехать. Но в метро не пустили - заметили, что под хмельком... А что дальше было, не помню. И проснулся уже в боксе - на Малой Лубянке...

Анатолия, бойца Сопротивления, арестовали в Бельгии:

Анатолия увезли с военнопленными на Запад. Он попал в Бельгию; работал сперва в шахте, под землей, потом слесарем, электриком. Бельгийские друзья помогли Анатолию бежать на грузовике, перевозившем товары местному лавочнику. Друзья хозяина достали Анатолию документы бельгийского юноши, умершего от язвы желудка. И он работал, не прячась, устроил нарядную витрину, сам нарисовал вывеску, придумывал замысловатые украшения для приборов; с помощью куска линолеума, валика и самодельных красок изготовлял смешные рекламные листовки, которые вывешивал на других улицах... Хозяин, его жена и две дочери - старшая кончала гимназию - полюбили толкового и веселого работника. Через два года он женился на Сесиль, и тесть торжественно объявил его своим компаньоном.

Подруги и одноклассники жены познакомили Анатолия с подпольщиками Сопротивления. Он сделал для них два радиопередатчика и шапирограф, чтобы печатать листовки. Когда началось отступление немцев, он вместе с новыми товарищами разоружал арьергардные команды поджигателей и подрывников саперов, минировавших некоторые здания, дороги и мосты. Отряд, в котором был Анатолий, захватил большой склад немецкого батальона связи. И он пригнал в подарок тестю грузовик, наполненный радиоаппаратурой, приборами, инструментом.

— В Брюсселе вся жизнь оказалась совсем не такая, как мы учили и как читали, совсем не такая, как у нас... Ну, в общем, я решил оставаться бельгийцем. Думал потом, когда-нибудь поеду в Москву. Разузнаю, как там сестры, отец. И к маме на могилу схожу. Но только потом, потом... Жили мы хорошо, дружно. И с женой, и с ее родными. А осенью, уже в 46-м, шел я днем по улице и увидел русских офицеров. Один из них, старший лейтенант, - Мишка, мой сокурсник. Он, может, и не заметил бы, да я сам окликнул... Ну, то да се. Поговорили. Они были из какой-то миссии-комиссии по линии бывших военнопленных и вольных советских граждан. Помогали возвращаться.

Я рассказал коротенько про себя. И сразу сказал, что хочу остаться как есть - с женой и сыном. Они посмеялись: "Фабрикантом стал. Из комсомольцев - в капиталисты". Но без злости, даже вроде позавидовали. Спросили, не хочу ли своим в Москву весточку передать. У них есть возможность по оказии, без бюрократизма и так, что никто не узнает. Условились вечером встретиться в одном очень шикарном ресторане.

Выпили за победу, за Родину, за наши семьи. Они смеялись, что впервые в жизни пьют с капиталистом, да еще комсомольцем. А я отвечал, что обязательно буду поддерживать бельгийский комсомол и компартию, а когда наживу миллион франков, тогда вернусь в Москву... Потом собрались уходить. Я чувствую - захмелел. Ноги заплетаются. А они говорят: пойдем боковым ходом, там у нас машина, отвезем. Вышли в переулок, и только помню: удар по затылку... Очнулся в машине. Едем. Башка трещит. Во рту пакостно. С двух боков - незнакомые офицеры. Впереди тот капитан. А на мне шинель с погонами, фуражка. Хотел спросить, а справа мне кулаком в живот: "Молчи, твою мать! Пикнешь - удавим!"

Не помню, сколько ехали, где останавливались. Привезли уже к вечеру в какой-то немецкий город. Большой двор, ходят солдаты. Привели меня в подвал: "Раздевайся". Забрали все документы, деньги, часы, ручку. Даже карточку жены и сына. Сунули в камеру. Там и немцы и свои. Большинство пленники, и пара блатных. Надзиратель дал мне кусок черняшки - черствую, и даже пятна плесени. И консервную банку с пшенной баландой. Хлебнул я, чуть не стошнило. Но тут уже окончательно понял - "Здравствуй, Родина!".

В общем, книга неоднозначная, автор тоже, читать неприятно, но среди мусора встречаются и жемчужины. А главное, книга очень многое проясняет в солженицынском «В круге первом».