/* Google analytics */

Thursday, July 10, 2014

Удовольствие от X. Стивен Строгац

Опять про математику... В отличие от «Дядюшки Петроса», это не художественная, а научно-популярная книга. Опять-таки, в отличие от «Дядюшки», рекомендовать ее я никому не буду. Ничего плохого в ней нет. Просто у нее, как мне кажется, нет читательской аудитории. С одной стороны, она написана для людей, заинтересовавшихся математикой, а с другой стороны, для людей, знающих о ней очень мало. Ну, то есть, совсем мало. Там действительно есть много интересных вещей, например, я наконец-то понял, почему электротехники так любят комплексные числа. Но чтобы раскопать там эти крупицы интересного, нужно долго уныло брести через натужные попытки автора развеселить читателя. Развеселить не получается. В частности, из-за культурных различий. Я не смотрел в детстве «Улицу Сезам», смутно представляю себе, кто такой Джей Симпсон, под каким лозунгом избирался Обама и не знаю «известных» цитат из библии. В общем, то, что должно было облегчить понимание, мне его только затрудняло. Не наш человек этот Строгац, ох, не наш...

С: Кстати, о математиках

Раз уж зашел разговор о математиках, вот любопытнейшая история жизни человека, которого многие считают величайшим математиком современности, Александра Гротендика: Александр Гротендик. Поиски абсолюта. Ну, и статья о нем в Википедии тоже сообщает много интересного.

Wednesday, July 9, 2014

Дядюшка Петрос и проблема Гольдбаха. Апостолос Доксиадис

Рекомендую. Небольшая интеллектуальная книжечка, очень приятная в чтении. История замечательного математика, так и не ставшего известным, потому что поставил перед собой слишком большую задачу. Представьте себе, что вы работаете над проблемой, решение которой принесет вам славу второго Гаусса. А может, и первого. Вы уже серьезно продвинулись в работе, достигли важных промежуточных результатов. Если вы их опубликуете, то какой-нибудь прохвост, воспользовавшись ими, может украсть вашу заслуженную славу, решив проблему первым. А если не опубликуете, то тот же прохвост может получить те же результаты позже вас, но опубликовать первым, и о вашем существовании никто не узнает. Наука — жестокий мир :)

Я лишний раз убедился, что математика не столько наука, сколько игра в бисер — совершенно бесцельное, но невероятно тонкое, искусное манипулирование несколькими элементарными образами и правилами для построения фантастически сложных умозрительных конструкций. Как пишет Доксиадис:

...настоящая математика не имеет ничего общего ни с приложениями, ни с вычислениями, которым тебя учат в школе. Она изучает абстрактные интеллектуальные построения, которые – по крайней мере пока математик ими занят – не имеют никакого отношения к миру физическому, ощущаемому.

– Математики, – продолжал он, – находят в своей работе ту же радость, что шахматисты в шахматах. На самом деле психологический склад настоящего математика ближе всего к складу поэта или композитора; другими словами, человека, занятого созданием Красоты и поисками Гармонии и Совершенства. Он диаметрально противоположен человеку практическому – инженеру, политику, или… – дядя на миг задумался, подыскивая на шкале сравнения что-нибудь уж совсем невыносимое, – или бизнесмену.

Должен сказать, что собственно математики в книге нет, но несмотря на это, приобщиться к высотам игры в бисер она позволяет.

Еще одна интересная мысль, вынесенная мной из «Дядюшки Петроса», заключается в том, что:

в математике, как в искусстве – и в спорте, кстати, – если ты не лучший, то ты вообще никакой. Инженер, или юрист, или дантист, обладающий средними способностями, может прожить счастливую и наполненную профессиональную жизнь. Но математик среднего уровня – я говорю об ученых, конечно, а не о школьных учителях – это живая ходячая трагедия…

Я математику всегда любил, но любовь эта осталась без взаимности. Множество раз брал я в руки умные и интересные книжки по математике и засыпал, не добравшись до третьей главы. Единственный раз, когда я в математике смог продвинуться до серьезных тем, это когда в институте нам читал дискретную математику замечательный преподаватель Валерий Анатольевич Лукиных. Теперь я понял, что моя невосприимчивость была счастьем. А то вдруг бы пошел я в математики и оказался той самой ходячей трагедией. Кстати, ровно о том же самом писал не очень давно Шкробиус:

Все это плохо бы кончилось, если бы отец не подкинул мне другую книжку: "Математику и правдоподобные рассуждения" Пойа. Книга была занудная, я ее плохо помню. Однако, по капризу автора где-то в середине она дословно воспроизводила мемуар Эйлера о пентагональной теореме.

Дело было не в самой теореме, к тому времени я видел штуки похлеще. Дело было в самом мемуаре. Эйлер там доходчиво объяснял, как он к своей теореме пришел. Когда я закончил мемуар, я понял, что сколько бы я не пыжился, ничего подобного сделать не смогу. Добила меня другая книжка (уже не упомню какая), разбирающая гауссову квадратичную взаимность, 17-угольник, и теорему о сумме тригональных чисел. Как можно до такого догадаться? Вопрос о том, способен ли я сам на подобные озарения не стоял; ответ был слишком очевиден.

Кого и зачем я обманывал? Математиками должны быть такие, как эти двое, а мне там делать нечего. Пелена спала с моих глаз.

Впоследствии я не раз видел осознания того же факта, приходящие на 10-20-30 лет позже. Не дай Б-г такое пережить.

Разница между Шкробиусом и мной состояла в том, что мне не было необходимости что-то осознавать. Я просто заснул в очередной раз над учебником, и этот благодатный сон сохранил мне способность получать удовольствие от книжек вроде «Дядюшки Доксиадиса и проблемы Гольдбаха», не стыдясь своей бездарности — нет-нет, что вы, я вовсе не тупой, я вполне мог бы, но вот не сложилось, видите ли...

Tuesday, July 8, 2014

Народная история США. Говард Зинн

Зимой в списке книг по истории США я упомянул «Народную историю США» Говарда Зинна. Впрочем, под названием «Народная история» она вышла в России только в 2006 году, а второе издание в 2014 году, видимо, в связи с изменением политической ситуации, назвали «Американская империя. С 1492 года до наших дней». К сожалению, в 2010 году Зинн умер и не может подать в суд на издательство «Алгоритм», из коммерческих соображений изменившее название. А ведь именно в слове «народная» и заключалась основная идея автора:

«Мой подход к истории Соединенных Штатов другой: мы не должны принимать память стран за свою собственную. Государства — это не сообщества людей и никогда таковыми не были. История любой страны, представленная как история семьи, скрывает сильнейшие конфликты интересов (иногда приводящие к взрывам, но чаще всего подавленные) завоевателей и покоренных, хозяев и рабов, капиталистов и рабочих, людей, доминирующих и ущемленных по расовому или половому признаку. В этом мире конфронтации, в мире жертв и палачей, задача каждого думающего человека, как говорил Альбер Камю, не становиться на сторону последних».

В этом смысле книга Зинна уникальна во всей мировой истории. Не было еще ни истории Англии, ни истории Франции, ни истории СССР, написанной с этой точки зрения. Разве что советские книги по истории дореволюционной России, но и они написаны победителями, а не побежденными.

Зинна иной раз критикуют за то, что, мол, у него «история сводится к летописи великой борьбы между угнетателями и угнетаемыми, причем угнетаемые всегда правы, ибо страдают, а угнетатели всегда воплощают собой мировое зло». Это неверно. Он не сводит историю к борьбе с угнетателями, а дополняет историю, потому что известная и привычная нам история эту борьбу просто игнорирует.

«Народная история» начинается с первых конфликтов между британскими колонистами и индейцами. По словам Зинна, конфликты начались вовсе не по причине расовой розни. Наоборот, сначала индейцы приняли белых вполне гостеприимно. Но перед богатой верхушкой колонистов стояла задача обеспечения послушности низших классов, особенно негров-рабов и англичан-сервентов (indentured servants, рабы по контракту, которые шли в неволю ради того, чтобы уехать из Англии в Америку). Для этого нужно было приучить их к вражде друг с другом:

В 1758 г. губернатор Южной Каролины Литлтон писал: «Наше правительство всегда проводило политику, направленную на выработку в них [в индейцах] отвращения к неграм».

Со временем, однако, индейская «угроза» была вытеснена за Аппалачи, и подчиненные классы смогли увидеть, где настоящая угроза их интересам:

Во время выборов делегатов конвента 1776 г., на котором должны были разработать конституцию Пенсильвании, комитет граждан убеждал избирателей выступить против «важных и чрезмерно богатых людей… они слишком подходят для того, чтобы стать разграничительными барьерами в обществе». Эта организация составила для конвента билль о правах, в котором содержалось следующее положение: «Сосредоточение огромных богатств в руках отдельных индивидуумов опасно для прав и разрушительно для общего счастья человечества; исходя из этого, каждое свободное государство имеет право препятствовать накоплению такого количества собственности».

Сохранить контроль помогла революция и война за независимость. В это же время был найден и уникальный рецепт, позволивший на долгое время обеспечить гражданский мир:

Тому, кто изучает влияние Революции на классовые отношения, интересно будет узнать о том, что случилось с землей, которую конфисковали у бежавших лоялистов. Она распределялась таким образом, чтобы удвоить возможности лидеров Революции — обогатиться самим и помочь сделать это своим друзьям, а также выделить немного земли мелким фермерам, с тем чтобы создать широкую базу поддержки нового правительства. На самом деле это стало отличительной чертой новой нации: американцы обнаружили, что обладают несметными богатствами, и смогли создать класс самых богатых людей в истории, однако в то же время им хватило средств на то, чтобы представители среднего класса служили буфером между богачами и нищими.

При этом фактически революция ничего не изменила:

Э. Морган так определяет классовый характер Революции: «Тот факт, что низшие слои общества были вовлечены в борьбу, не должен бросать тень на истину, которая заключается в том, что сама эта борьба велась главным образом за должности и власть между представителями высших классов общества: новички боролись против упрочившихся ранее». Рассматривая постреволюционную ситуацию, Ричард Моррис отмечает: «Повсюду обнаруживалось неравенство».

Найденное решение было закреплено юридически в конституции:

Конституция отражает сложность американской системы: она служит интересам богатой элиты, но также дает достаточно мелким собственникам, мастеровым со средними доходами и фермерам, для того чтобы обеспечить верхушке широкую поддержку. В основном умеренно состоятельные граждане оказывают такую поддержку и являются буфером между верхами и чернокожими, индейцами, беднейшими белыми американцами. Это позволяет элите сохранять порядок при минимальном применении силы, но с максимальным использованием законов — и вся система превратилась просто в конфетку под фанфары патриотизма и единства.

А вот откуда эта система выросла:

Когда за политическими статьями Конституции проступают экономические интересы, этот документ предстает уже не только как плод работы группы мудрецов, пытавшихся построить достойное, правовое общество, но и как следствие деятельности определенных кругов, старавшихся сохранить свои привилегии и передавших ровно столько прав и свобод и такому количеству людей, сколько было необходимо для обеспечения народной поддержки.

Положение низших слоев при этом не изменилось:

Путешествие в Америку длилось восемь, десять или двенадцать недель, и сервентов запихивали на суда с тем же фанатичным стремлением к наживе, что и в тех случаях, когда перевозили рабов. Если переход занимал больше времени, чем предполагалось (например, из-за того, что испортилась погода), на судах заканчивалась провизия. Шлюп «Сифлауэр», вышедший из Белфаста в 1741 г., находился в море 16 недель, и к моменту его прибытия в Бостон 46 из 106 пассажиров умерли от голода, причем шесть человек были съедены оставшимися в живых. Во время другого плавания 32 ребенка погибли от голода и болезней, а трупы их были выброшены в океан.

Побои и наказания кнутом были обычным делом. Служанок насиловали. Один из современников вспоминал: «Я видел, как надсмотрщик бил сервента палкой по голове, пока не потекла кровь, за промах, о котором и говорить не стоит…»

В судебных протоколах Мэриленда есть немало свидетельств самоубийств среди сервентов. В 1671 г. виргинский губернатор Беркли докладывал, что за прошедшие годы четверо из пяти законтрактованных слуг после прибытия умирали от болезней. Многие из них были детьми из бедных семей, которых сотнями хватали на улицах английских городов и отправляли в Виргинию на работы.

Сервенты не имели права без разрешения вступать в брак, могли быть отлучены от семьи, подвергнуты наказанию кнутом за различные нарушения. В пенсильванском законе XVII в. говорилось, что брак людей этой категории «без согласия хозяина… должен рассматриваться как прелюбодеяние или внебрачная связь, а дети должны считаться внебрачными».

Первые группы этих людей стали землевладельцами и играли определенную роль в политической жизни колонии, но ко второй половине столетия более половины кабальных слуг — даже после десяти лет жизни на свободе — оставались безземельными. Сервенты становились арендаторами и являлись источником дешевой рабочей силы для крупных плантаторов как во время действия договора, так и после его окончания.

Следующая группа — женщины:

В 1756 г. Элизабет Спригс писала отцу о своем порабощении:

То, как мы, несчастные англичане, страдаем здесь, вам в Англии и не представить, но пусть успокоит то, что я лишь одна из несчастных, работающая с утра до ночи, очень часто выполняя тяжелейшую работу, порой с единственной мыслью, что не одна я такая, часто связанная и избитая кнутом так, как вы бы не поступили с животным, питающаяся маисом с солью и завидующая даже многим неграм, с которыми обращались лучше; я же была почти нагая, без башмаков и чулок… единственный отдых, который нам доступен, — завернуться в одеяло и лечь на землю…

Затем Зинн рассказывает историю индейцев. Рассказывает подробно и жутко. Индейцам не оставляли ни одного шанса. Сначала им торжественно обещали, что если они чуть потеснятся, то им навечно сохранят право жить в этих местах. Потом от них требовали убраться совсем. Если они соглашались, их отправляли в безводные и неплодородные места, причем отправляли, не обеспечив ни продуктами, ни одеждой. Для переправы через реки предоставляли самые старые и ненадежные суда, которые зачастую тонули со всеми пассажирами. Если индейцы не соглашались уйти, от них требовали оставить свои варварские обычаи и влиться в «цивилизованное» общество — не имея капиталов, они могли это сделать только на правах нищих и рабов. Их заставляли продать землю племени за бесценок и потом подписывать договоры аренды. Если же индейцы сопротивлялись, их просто уничтожали. Безвыигрышная лотерея.

Говоря об американском рабовладении, Зинн утверждает, что его отмена вовсе не была целью Севера в американской Гражданской войне:

В 1861 г. американское правительство вступило в борьбу с рабовладельческими штатами не ради того, чтобы положить конец рабству, но с целью сохранения огромной территории страны, ее рынка и ресурсов.
Помнится, кстати, что совсем недавно читал об этом в ЖЖ у Джорджа Рука: Проблема рабов в войне 1812-1815 годов; Гражданская война США и рабство - ликбез по вопросу.

Это подтверждается резким поворотом в политике Соединенных Штатов после победы Севера:

То, что происходило с неграми в Армии Союза и в городах на Севере страны во время войны, позволяет получить некоторое представление о том, насколько частичным было их освобождение, даже после полной победы над конфедератами. На солдат, находившихся в увольнительной в северных городах, совершались нападения, как это случилось в феврале 1864 г. в Зейнсвилле (Огайо), где раздавались крики: «Убей ниггера!»...

Участие негров в выборах в период после 1869 г. привело к тому, что двое чернокожих (Хайрам Ревеле и Бланш Брюс, оба от штата Миссисипи) стали сенаторами Конгресса США, а 20 человек — членами палаты представителей, включая восьмерых от Южной Каролины, четверых от Северной Каролины, троих от Алабамы, а также еще по одному от каждого штата, ранее входившего в Конфедерацию. (Этот список стал быстро сокращаться после 1876 г., и последний чернокожий покинул Конгресс в 1901 г.)...

В 1868 г. легислатура Джорджии проголосовала за исключение из своего состава всех черных — 2 сенаторов и 25 представителей.

Следующие главы книги об американском империализме:

Вскоре после того, как этот номер вышел в свет, летом 1845 г., редактор «Демократик ревью» Джон О'Салливан употребил фразу, ставшую знаменитой:

«Наше явное предначертание — заполнить весь континент, предназначенный Провидением для свободного развития ежегодно умножающихся миллионов нашего населения».

Классические захватнические войны: Мексика, Филиппины, Куба... Чтобы представить себе, что там происходило, не обойтись парой цитат, и все же:

В ноябре 1901 г. корреспондент филадельфийской газеты «Леджер» сообщал из Манилы:

Идущая война не является бескровной буффонадой. Наши люди безжалостны, они уничтожают мужчин, женщин, детей, пленных и захваченных, активных повстанцев и подозреваемых в содействии, начиная с детей десятилетнего возраста. Преобладает идея, что филиппинец как таковой немногим лучше собаки… Наши солдаты накачивали людей соленой водой, чтобы заставить их говорить, брали в плен тех, кто поднимал руки и мирно сдавался, а через час после этого, не имея ни малейших доказательств того, что эти люди имеют отношение к insurrectos, ставили их на мосту и расстреливали по одному, сбрасывая в воду, чтобы трупы плыли по течению в назидание тем, кто обнаружит эти изрешеченные пулями тела.

А вот эти слова, сказанные знаменитой Эммой Голдман об испано-американской войне, хорошо бы вбить в голову всех патриотов, отправляющихся убивать мерзких сепаратистов и наоборот:

Как же наши сердца были переполнены возмущением свирепыми испанцами!. Но когда дым рассеялся, мертвецов похоронили, а военные расходы вернулись к народу в форме увеличения цен на товары и аренду, т. е., когда мы протрезвели после патриотической пирушки, неожиданно нас осенило, что причиной испано-американской войны была цена на сахар… что жизни, кровь и деньги американского народа использовались для защиты интересов американских капиталистов.

Переходим к очень интересному периоду истории США, борьбе рабочих. Хотя Джек Лондон в «Людях бездны» и говорит, что положение английских рабочих было ужасным в сравнении с терпимой ситуацией в США, американцам тоже жилось очень несладко:

В Филадельфии семьи рабочих жили в многоквартирных домах по 55 человек в каждом. Обычно семья занимала одну комнату. Мусор не убирался, туалеты и водопровод отсутствовали, воздух был спертым. Воду качали насосами из реки Скулкилл, но подавалась она только в дома богатых. В Нью-Йорке можно было наблюдать, нищих, лежавших на заваленных мусором улицах. В трущобах не было канализации, и зловонные воды стекали во дворы и на улицы, в подвалы, где жили беднейшие из бедных, принося с собой эпидемии: брюшного тифа в 1837 г. и сыпного тифа — в 1842 г. Во время эпидемии холеры 1832 г. богатые бежали из города, а бедняки оставались там и умирали.

А бороться за справедливость было не только трудно, но и смертельно опасно:

После митинга Рабочей партии в 1877: "На следующий день 5 тыс. вооруженных людей вступили в бой с полицией. Полицейские неоднократно открывали огонь. Когда все было кончено и произвели подсчет убитых, ими оказались, как обычно, рабочие и мальчишки — 18 человек с размозженными дубинками черепами и изрешеченными пулями телами."

Поэтому скоро в стране наступила «стабильность»:

В 1877 г. были посланы сигналы, которые определили развитие до конца столетия: черное население отбросят назад, с забастовками белых рабочих мириться не будут, промышленные и политические элиты Севера и Юга возьмут страну под контроль и организуют величайший рывок экономического развития в истории человечества. Сделают они это при помощи и за счет труда чернокожих, белых, китайцев, европейских иммигрантов, женщин, вознаграждая их за проделанную работу по-разному, в зависимости от расы, пола, этнического происхождения, принадлежности к тому или иному классу общества, таким способом, чтобы создать разные уровни угнетения, мастерски выстраивая иерархическую лестницу в целях стабилизации пирамиды благосостояния.

И снова, как в начале американской истории, национализм и расизм использовались по прямому назначению, для ослабления рабочего движения:

Компания «Шерман сервис, инк.», нанятая сталелитейными корпорациями для подавления стачки, инструктировала своих сотрудников в южной части Чикаго: «Мы хотим, чтобы вы расшевелили как можно больше взаимных негативных чувств у сербов и итальянцев. Распространите среди первых сведения о том, что итальянцы собираются вернуться на работу… Убедите их [сербов] вновь начать трудиться, сказав, что иначе итальянцы займут их рабочие места».

Очень интересные главы посвящены легендарной эпохе организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ, IWW). Очено любопытное описание города, охваченного забастовкой (Сиэтл, 1919):

С началом стачки город перестал функционировать; исключение составляли лишь те сферы, деятельность которых организовали забастовщики в целях обеспечения насущных нужд. Пожарные согласились оставаться на посту. Работники прачечных обслуживали только больницы. Транспортные средства, которым было разрешено движение, имели таблички с надписью «С разрешения Стачечного комитета». В окрестностях было организовано 35 молокозаводов. Каждый день крупные кухни готовили 30 тыс. порций еды, которые потом развозились по всему городу и подавались, как в кафетерии, в различных зданиях. Забастовщики платили за питание по 25 центов, а остальные граждане — по 35 центов. Людям предоставлялась возможность брать неограниченные порции говяжьего рагу, спагетти, есть столько хлеба и пить столько кофе, сколько они хотели.

Для поддержания порядка организовали Охранная служба рабочих — ветеранов войны. На доске объявлений в одном из штабов Службы было написано: «Целью нашей организации является соблюдение правопорядка без использования силы. Ни один из добровольцев не будет наделен полномочиями полиции, и никому не будет разрешено носить какое-либо оружие. Действовать можно только методом убеждения». Во время стачки уровень преступности в городе снизился. Командир подразделения американской армии, отправленного в Сиэтл, говорил Стачечному комитету, что за 40 лет военной службы он никогда не видел города, в котором царили бы такие спокойствие и порядок.

Если к этому времени у вас складывается очень неприятное ощущение от истории США, то заметьте один очень важный факт, благодаря которому эта страна стала действительно великой. В американском обществе в любой этически сомнительной ситуации находилась достаточно большая группа людей, выступающих против. Еще во время первых поселений находились люди, предпочитавшие уход из цивилизации насилию по отношению к индейцам. Во время империалистических войн они протестовали против того, что они считали бесчестным для своей страны, как, например, мой давний любимец Генри Торо:

Едва начались военные действия, когда летом 1846 г. Генри Дэвид Торо, писатель, живший в городе Конкорде (Массачусетс), отказался платить установленный штатом подушный избирательный налог в знак протеста против войны с Мексикой. Торо посадили в тюрьму, где он провел всего одну ночь. Друзья писателя без его согласия выплатили налог, и Торо выпустили.

Его друг и коллега по перу Р. У. Эмерсон был согласен с Торо, но считал протест бесполезным. Когда Эмерсон посетил Торо в тюрьме и спросил его: «Что ты делаешь здесь?», то ответом последнего, по свидетельству очевидца, было: «А что ты делаешь там?».

Или вот такие вечные прототипы Джейка Салли из «Аватара», уходившие к истребляемым туземцам во времена филиппинской войны:

Некоторые дезертиры переходили на сторону восставших. Наиболее известна история Дэвида Фейгана из 24-го пехотного полка. По словам Гейтвуда, «он записался в армию инсургентов и в течение двух лет наводил ужас на американские войска».

О существовании и даже росте влияния таких людей еще сорок лет назад писал Сэмюэл Хантингтон, автор сомнительной теории столкновения цивилизаций:

Сутью демократического подъема в 60-х годах был всеобщий вызов существующим системам власти — как государственной, так и частной. В той или иной форме этот вызов отразился на семье, образовании, бизнесе, государственных и общественных организациях, политике, бюрократии, воинской службе. Люди уже не чувствовали, что должны подчиняться тем, кого раньше считали выше себя по возрасту, рангу, статусу, опыту, характеру или талантам.

И это, как он пишет, «привело к проблемам управляемости демократиями в 70-х годах…». Надо же, какая знакомая лексика...

О той же специфике американской политической культуры пишут и сейчас:

В начале 90-х годов в журнале «Нью рипаблик» автор написанной с одобрения «Нью-Йорк таймс» рецензии на книгу о влиянии опасно непатриотичных элементов среди американских интеллектуалов предостерег читателей, сообщив им о существовании «постоянной оппозиционной культуры» в США.

Это было верное наблюдение. Несмотря на политический консенсус демократов и республиканцев в Вашингтоне, установивший границы проведения в стране реформы, которая обеспечивала существование капитализма, поддержание национальной военной мощи, сохранение богатства и власти в руках немногих, миллионы, а возможно, десятки миллионов граждан США активно или молчаливо отказывались сотрудничать. Средства массовой информации в значительной мере замалчивали их деятельность. Именно они составляли «постоянную оппозиционную культуру».

Одним из людей этой оппозиционной культуры и был вот этот замечательный историк, Говард Зинн. Именно существование постоянной оппозиционной культуры мне кажется самым большим достижением США, которого нам катастрофически не хватает. Авось, когда-нибудь догоним. Догоним и напишем «Народную историю России», материала и у нас достаточно.

Несколько финальных цитат:

Один процент американцев владеет третью всех богатств США. Оставшаяся же их часть распределяется так, чтобы поссорить между собой 99 % населения: обратить мелких собственников против неимущих, чернокожих против белых, людей, рожденных в Америке, против приезжих, интеллектуалов и высококвалифицированных работников против людей без образования и профессиональных навыков. Эти группы выражали друг другу неприязнь и враждебность настолько самозабвенно, подчас применяя насилие, что не могли понять, что положение их одинаково, а именно: они делят между собой остатки пирога в очень богатой стране.

Учитывая эту реальность — отчаянную, ожесточенную борьбу за ресурсы, ограниченные контролем элиты, — я возьму на себя смелость объединить эти 99 %, назвав их «народом». Я пишу историю, в которой предпринимается попытка показать их отодвинутый на второй план, полузабытый общий интерес. Подчеркнуть единство 99 % граждан страны, заявить о глубоком противоречии их чаяний устремлениям 1 % американцев — значит сделать именно то, чему правительства США и поддерживающая их богатая элита, начиная с отцов-основателей и до наших дней, изо всех сил пытались помешать.

Капитализм никогда не оправдывал надежд низших слоев общества. Теперь он начинает ухудшать положение и средних классов.

Угроза безработицы, всегда присутствующая в домах бедняков, распространилась на служащих, на профессионалов. Образование, полученное в колледже, больше не является гарантией от безработицы, а у системы, которая не может предложить будущего выходящей из учебных заведений молодежи, возникают большие проблемы. Если такое случается только с детьми неимущих, с этим еще можно справиться: существуют тюрьмы. Если же подобное происходит с выходцами из среднего класса, процесс может выйти из-под контроля. Бедняки привыкли к нужде, у них всегда мало денег, но в последние годы более состоятельные люди также начали чувствовать давление высоких цен и налогов.

Friday, June 27, 2014

Взрыв генерального штаба. Владислав Крапивин

Как я уже говорил когда-то, я могу перечитывать у Крапивина почти все. Взять первый попавшийся том, раскрыть и читать. Перечитал и «Взрыв генерального штаба», тем более, что книга, как говорится, своевременная. Или вневременная: Империя против инсургентов, пытающихся ввергнуть страну в кровавый хаос. Патриоты против дряхлеющей империи, пытающейся подавить борьбу угнетенных народов за независимость. Юный воспитанник военного училища Империи отправляется куда-то, чтобы передать данные, необходимые для борьбы с инсургентами. По пути он знакомится с лучшим своим другом, который должен сделать примерно то же ради победы над империалистами-угнетателями. Конфузия.

Попалась мне на днях в «Науке и жизни» статья «В толпе человек забывает себя»: Исследователей интересовало, как область мозга, ответственная за размышления о самом себе, будет отвечать на утверждения морального и неморального характера. Анализ данных фМРТ показал, что средняя префронтальная кора активировалась как раз на моральных утверждениях... Однако такая картина наблюдалась только в том случае, если человек играл сам за себя. Если же игра была командной, этот участок коры молчал и на моральных утверждениях тоже. Можно сказать, что работа в команде отключала в мозге систему, отвечающую за осознание моральных принципов... Авторы исследования подчёркивают, что не у всех людей командная игра подавляла активность этического центра коры. Это значит, что некоторые люди более подвержены аморальному влиянию коллектива и более других склонны забывать собственные моральные установки в кругу друзей и единомышленников... В целом же полученные данные подтверждают известное наблюдение, что есть те, которые с большей готовностью идут за большинством, и есть те, которые могут противостоять, если можно так выразиться, обаянию коллективных действий. Однако стоит помнить, что речь не идёт о преднамеренном предательстве собственных убеждений – они просто исчезают.

В последнее время много слышу о социобиологии Эдварда Уилсона, в которой принципы человеческого поведения и даже морали выводятся из законов природы и принципов эволюции. Ну, вот, как в этом исследовании, примерно. Вроде бы, все логично, в биологии есть свои законы, и нарушать их так же невозможно, как законы физики. А мне, знаете ли, всегда были интересны истории о том, как человек силой разума выходит за правила, установленные природой. «Взрыв генерального штаба» как раз о таком случае. О двух детях-титанах духа, сумевших плюнуть на интересы своих родин ради дружбы. А потому что, если родина требует, чтобы ты ради нее отключил свою среднюю префронтальную кору, то, похоже, за родину себя выдает кто-то другой.

Wednesday, June 25, 2014

Найденный мир. А.Уланов, В.Серебряков

По меркам российской фантастики, наверное, неплохая книга. Как следует из названия, сюжет соперничает с «Затерянным миром» Конан Дойля. В 1908 году, когда в нашем мире потерпел аварию звездолет контрамотов упал Тунгусский метеорит, в книге произошла другая катастрофа. Через весь Тихий океан, с севера на юг, прошел Разлом, линия совмещения двух времен, 1908 года и мезозоя. На исследование Разлома отправляется из Владивостока русская канонерка «Манджур» с научной экспедицией. В восточной части океана, не очень далеко от Алеутских островов, они натыкаются на неизвестную землю. Высадившись на ней, они сталкиваются с мезозоем, после чего следуют приключения, в том числе в духе лорда Джона Рокстона. Особенно впечатляет эпизод, когда один из геологов экспедиции случайно вынужден оседлать динозавра и скакать на нем несколько километров. Да! Кстати, о геологах! Причиной, по которой я вообще взялся читать эту книгу, стал необычайно удачный выбор главных героев. Среди них, например, Владимир Афанасьевич Обручев (в нашей жизни не только геолог, но и автор «Плутонии» и «Земли Санникова», между прочим), Дмитрий Иванович Мушкетов (тоже геолог, сын учителя В. А. Обручева Ивана Васильевича Мушкетова), зоолог Александр Михайлович Никольский (автор «Занимательной зоологии» и «Занимательной физиологии», не считая нескольких десятков более серьезных трудов). А командовал «Манджуром» и всей экспедицией не кто-нибудь, а Александр Васильевич Колчак, известный полярный исследователь, упомянутый, кстати, тем же Обручевым в «Земле Санникова», хотя и без упоминания фамилии. Такой выбор героев ввел меня в заблуждение, когда я увидел еще и имя Александра Михайловича Бутлерова, знаменитого химика. Оказалось, правда, что это не он, а его полный тезка, какой-то мичман, но тоже совершенно реальное лицо.

Понятно, что такие персонажи обязывают авторов писать не что попало, а научную фантастику в самом прямом смысле этого термина. Поэтому вся мезозойская жуть описана достовернейшим образом с точки зрения науки начала XXI (а не XX!) века. Я не хочу сказать, что был в состоянии это оценить, но вполне полагаюсь на заверения авторов, очень убедительно изложенные в послесловии. Там они педантично описывают всю сцену, выбранную ими для романа. Новооткрытый континент, Земля Толля, тоже, оказывается, не придуман из головы, а существовал реально примерно в тех самых местах. Флора и фауна либо полностью соответствует находкам, сделанным в тех местах, где располагалась Земля Толля (она же Врангеллия), либо экстраполирована, исходя из современных представлений науки. В общем, я ничего не понял.

Есть там несколько мест, которые особенно радуют глаз. Это те эпизоды, когда ученые начала двадцатого века, столкнувшись с фактами, в реальной жизни им недоступными, ставшими известными сто лет спустя, пересматривают свои взгляды и самостоятельно проделывают путь, проделанный наукой за эти сто лет. Особенно приятно читать, как они открывают начала экологии.

До сих пор все было хорошо и интересно. Теперь о минусах. Во-первых, художественной ценности книжка не несет. Это, конечно, не очень большой минус для фантастики, была бы она научной. А вот второй минус... Дело в том, что вся эта палеонтология отнюдь не является основой сюжета, а скорее, всего лишь декорацией. А собственно конфликт в книжке происходит не в научной, а в политической плоскости. На Землю Толля добирается не только российская экспедиция, но и германская и британская. И вот тут в книге начинается совершенно возмутительная, с моей точки зрения, англофобия и разгул военно-исторической графомании. Мезозой уже никому не интересен, идет занудное обсасывание диаметра пушек английских броненосцев. Причем обе половины сюжета практически никак не взаимодействуют. Экспедиции с таким же успехом могли приплыть в Индию или на страшные Соломоновы острова. А динозаврам, в свою очередь, глубоко безразлична разница между мелкими млекопитающими. Если бы я знал о второй стороне книги заранее, то, может, и читать не стал бы. Выражаясь словами одного из героев:

– Мы открыли новый континент, новый мир, новую геологическую эпоху! И что? Трах, бах, пальба во все стороны, международный инцидент, извержение вулкана. Все. Выжившие попадают в эпилог. Ничего, в сущности, – он развел руками, будто обнимая корабль, – не изменилось!

Monday, June 23, 2014

Дерни за веревочку. Вячеслав Рыбаков

Так много уважаемых мной людей хвалили эту книгу, что она действительно должна быть хороша. Тем больше было мое разочарование. Не то, чтобы она мне не понравилась. Я вообще ничего не могу о ней сказать. Если я прочитал примерно десятую часть книги, то обычно завязку я уже понял, представил себе главных героев, и если даже еще не понял суть сюжета, то хотя бы увидел конфликт, вокруг которого все потом вырастет. В этом случае одной десятой не хватило ни на что. Ни хотя бы на то, чтобы заставить меня прочитать вторые десять процентов. Непонятно.

Wednesday, June 11, 2014

Трилогия Пушечного клуба. Жюль Верн


С Земли на Луну прямым путём за 97 часов 20 минут
Вокруг Луны
Вверх дном

Три классических романа обожаемого Жюля Габриэля Верна. Первые два — просто две части одной книги, а в третьем действуют те же персонажи, члены Пушечного клуба. В первых двух американские артиллеристы изобретают пушку, снаряд которой может долететь до Луны, а потом вместе с французским авантюристом сами отправляются внутри этого снаряда на Луну. Как всегда у Верна, описано множество научных и технических деталей. В отличие от других книг, однако, подавляющее их большинство были еще при жизни Жюля Верна признаны неправдоподобными либо ошибочными. И это несмотря на то, что все вычисления были выполнены профессиональными математиками А. Гарсэ (для первых двух романов) и Г. Бадуро (для третьего). Ошибки же оказались настолько очевидными, что Я.И. Перельман еще в 1913 году в «Занимательной физике» разгромил Жюля Верна в пух и перья. Трилогию Пушечного клуба вполне можно использовать в школьном физическом кружке, в конкурсе кто найдет больше ошибок. В сочетании с юмором, которым битком набиты эти книги, создается ощущение, что это лишь пародия на Жюля Верна. Но! Два важных момента, леди и джентльмены.

Смотря как читать! Верн в нашем сознании так же крепко, как Конан Дойл, связан с той эпохой, когда вера в то, что наука может все, была непоколебимой. И если в книжке написано, что можно полететь из пушки на Луну, то значит, можно! Поэтому мы с вами, люди другой, в общем-то, эпохи, все-таки можем, сделав над собой совсем небольшое усилие, встать на место людей конца девятнадцатого века и прочесть Жюля Верна их глазами. Честное слово, у меня получалось! Это первое.

Теперь второе. Пародия пародией, но так ли она весела и смешна? «Несколько человек рабочих поплатились жизнью из-за своей неосторожности, но при столь грандиозных и опасных работах никак нельзя предотвратить несчастные случаи; на такого рода «мелочи» американцы не обращают внимания». Это из первой книжки, о которой Евгений Павлович Брандис, исследователь творчества Верна, писал: «В романах "С Земли на Луну" и "Вокруг Луны" автор подчеркивал личное бескорыстие Барбикена и его друзей». А что потом? «А теперь их обуревает жажда обогащения. Деловые, практические интересы они ставят выше интересов научных», пишет Брандис. И пародия становится, насколько я понимаю, фантастикой-предупреждением, почти антиутопией. Ради получения доступа к угольным залежам Арктики Пушечный клуб (точнее, Арктическая промышленная компания) собирается затопить добрую треть Земли, а еще одну треть оставить без воздуха:

Среди тех, кому предстояло задохнуться, были американцы, французы, англичане, испанцы и т. д. Согласиться с такой возможностью не могла их вынудить даже перспектива захвата территории бывшего морского дна. Париж, оказавшись почти на том же расстоянии от нового полюса, на каком он теперь находится от старого, ничего не выиграл бы. В Париже, правда, будет тогда царствовать вечная весна, зато воздух над ним поредеет значительно. А это не очень обрадует, парижан, которые за отсутствием озона привыкли без счёту пользоваться кислородом, – с какой стати им ограничивать себя!

Среди подлежащих затоплению были обитатели Южной Америки, а также австралийцы, канадцы, индусы и жители Зеландии. Ну, Англия-то, конечно, не потерпит, чтобы Барбикен и К° лишили её самых богатых колоний: там англосаксы с успехом начинают вытеснять туземцев! Наверное, когда на месте опустевшего Мексиканского залива образуется обширное Антильское королевство, янки предъявят на него свои права, опираясь на доктрину Монро – «Америка американцам!» И, конечно, когда море отступит от Целебеса, от Зондских и Филиппинских островов, англичане и испанцы потребуют себе обнажившиеся там обширные пространства. Какие пустяки! Этим ведь не возместить убытков и потерь от ужасного наводнения.

Если бы под новыми морями исчезли только лапландцы или сибирские якуты, жители Огненной Земли, патагонцы, даже монголы, китайцы, японцы и аргентинцы, может быть цивилизованные государства и согласились бы на такую жертву! Но катастрофа грозила самим великим державам, и поэтому они не собирались молчать.

И сразу вспоминается, что еще в добродушной первой части уже встречалось что-то вроде: «Неужели никогда больше не возникнут такие международные осложнения, которые позволят нам объявить войну хоть какой-нибудь заморской державе?» Так что, при всей аффектированной привлекательности, Пушечный клуб еще тогда раскрывался в своем истинном виде.

И так далее, и так далее. Я так понимаю, что еще в этих своих ранних романах Верн уже обращал внимание на социальные проблемы, которые уж совсем потом проявятся в «20 тысячах лье под водой» и «Кораблекрушении "Джонатана"».

Wednesday, June 4, 2014

Иллюстрации С. Юхимова к Толкиену

А не так ли должны выглядеть правильные иллюстрации к «Властелину колец», стилизованными под средневековые картины? Причем обратите внимание, что иллюстрации, относящиеся к разным народностям Средиземья, сделаны в разных традициях — хоббиты и Гэндальф скорее в византийско-русской:

Атака рохирримов — в английской, она явно сделана в духе гобелена из Байе:

Вот это мне напоминает итальянский стиль:

Это не то французская, не то английская книжная иллюстрация:

А эта — что-то усредненно-европейское:

И моя любимая, нападение энтов на Ортханк:


Автор — украинский художник Сергей Юхимов. Очень много этих иллюстраций выложено вот тут: Иллюстраторы Толкиена: Сергей Юхимов. Там есть и ссылка на сайт автора (его адрес написан и на некоторых иллюстрациях), но он, похоже, недоступен.

Monday, June 2, 2014

Сказки. Вильгельм Гауф

Гофман, Тик, Новалис, Шамиссо, Гельдерлин — немецких романтиков у нас издавали пусть и нечасто, но с любовью и уважением. Их книги выходили то в «Библиотеке всемирной литературы», то в «Литературных памятниках», с длинными предисловиями, биографиями и длинным списком примечаний в конце тома. Словом, в умных академических изданиях. «Странствия Франца Штернбальда» Людвига Тика у нас одно время лежали во всех книжных магазинах, их издали тиражом в 100000 экземпляров. А уж популярность Гофмана в России не знает границ, крошка-Цахес наш любимый персонаж. И даже если кому-то из немецких романтиков не очень везло с изданиями, то все равно отношение к ним было почтительным. О фон Шамиссо и его Петере Шлемиле я впервые прочитал в журнале «Юность» где-то в середине восьмидесятых. Там напечатали очень мне понравившуюся повесть о девушке-филологе, которая занимается как раз переводом Шамиссо. Романтичная такая повесть, никто не напомнит, как она называлась и кто автор? Так вот, там Шамиссо был таким символом интеллигентности главной героини.

А вот Вильгельму Гауфу как-то странно не повезло. Не то, чтобы его мало издавали — любой ребенок знает про калифа-аиста и Маленького Мука. Но почему-то полных собраний у нас, кажется, так не печатали. Да что там полных. Некоторые сказки известны только большим любителям. Мне пришлось здорово потрудиться, чтобы найти все три «Альманаха сказок» Гауфа. А с какими иллюстрациями когда-то издавали эти сказки! Посмотрите, например, здесь и здесь. Хотел найти еще его исторический роман «Лихтенштейн», который считают одним из лучших романов этого жанра в XIX веке, но его, похоже не издавали уже очень-очень давно. Не нашел.

Гауф написал три книги сказок. Он называл их альманахами. Каждый из них представляет собой историю-матрешку — есть одна история, в которую вложены сюжетно несвязанные другие истории. Но ему больше нравилось называть эти истории не сказками, а новеллами. Новеллы это такие короткие истории, в которых нет волшебства, но зато есть что-то необычное, захватывающее, не умещающееся в рамки повседневности или даже здравого смысла (кстати, забавно, но, если задуматься, то «Обыкновенное чудо» совсем не волшебная сказка — она прекрасна тем, что волшебство там не происходит, Медведь не превращается в медведя, несмотря на поцелуй принцессы). При этом в новеллах должны быть яркие персонажи, либо лукавые плуты, либо смелые путешественники, что-то в этом роде. И неожиданный конец. Вообще, про новеллы Гауфа можно почитать интересную диссертацию М. Чернышовой «Новеллистика Вильгельма Гауфа в контексте литературы его эпохи». Сам Гауф говорил так: «Я думаю, надо делать известное различие между сказкой и теми рассказами, которые обычно зовутся новеллами... Они мирно свершаются на земле, происходят в обыденной жизни, и чудесна в них только запутанная судьба героя, который богатеет или беднеет, складывается удачно или неудачно не при помощи волшебства, заклятия или проделок фей, как это бывает в сказках, а благодаря самому себе или странному сплетению обстоятельств».

Но на самом деле только меньшая часть историй Гауфа — новеллы. Скажем, жуткая «История об отрубленной руке» — новелла, но большинство — явные сказки, с волшебством и сверхъестественными предметами и персонажами. Действие в них происходит либо на стилизованном мусульманском Востоке, в Александрии, Бальсоре (Басре), Багдаде («Калиф-аист», «Корабль-призрак», «Маленький Мук», « и т.п.), либо, гораздо реже, в Германии («Трактир в Шпессарте», «Рассказ о гульдене с оленем», «Карлик Нос», «Холодное сердце»). Мне, признаться, кажется, что вторые удались гораздо лучше. Моя любимая — «Холодное сердце». Хотя, если задуматься, ничем особенным она, наверное, не лучше. Но именно она была в сборнике сказок, который я перечитывал заново, призжая к бабушке :). Впрочем, «Гульден с оленем», который я впервые прочитал семь лет назад, я люблю не меньше. И «Карлик Нос» (о котором совсем на днях вспоминал Виктор Судаков: Die dänische Suppe und rote Hamburger Klößchen) просто обалденно хорош. И вообще, я отказываюсь как-то расставлять сказки Гауфа по порядку — эта лучше, эта хуже. Не зря он сплетал их все в одну длинную историю, читать которую лучше целиком, чем по кусочкам.

Гауф был совсем мальчишкой, ему было двадцать пять, когда он умер от тифа. А какие еще он мог бы написать сказки... Сказочные.