/* Google analytics */

Wednesday, May 20, 2015

Мультфильм «Час быка»

Замечательная новость попалась сегодня — снимают мультфильм «Час быка» по Ефремову. И самое замечательное то, что деньги на съемки уже собраны. Из неприятного — опять надоевшая компьютерная графика, но что поделаешь, на рисованный денег не наберешь, да и делать его пришлось бы намного дольше. А на компьютере — пожалуйста, уже трейлер есть:

Monday, May 18, 2015

Хранить вечно. Утоли мои печали. Лев Копелев

Продолжение темы предыдущего поста. Как я говорил, Копелев — один из тех, кто оставил воспоминания о знаменитой криптографической шарашке в Марфино, в которой происходит действие «В круге первом» Солженицына. Лев Зиновьевич Копелев — прототип Льва Рубина. Его воспоминания интересны и сами по себе, и как взгляд на события, описанные Солженицыным, с другой стороны. Дело в том, что «В круг первом» — книга практически документальная, поэтому есть возможность познакомиться с тем, как разные люди видели одни и те же события. Ну, например, у Солженицына сквозит симпатия к Иннокентию Володину, который сообщил американцам о планируемом похищении секрета атомной бомбы советским шпионом. Солженицын и от имени Володина говорит, что «Атомная бомба у коммунистов – и планета погибла», и устами Нержина (по сути, от своего имени) повторяет то же самое: «если у наших бомба появится – беда». А вот по воспоминаниям Копелева, в то время «Солженицын разделял мое отвращение к собеседнику американцев». И сразу «В круге первом» читается чуть иначе…

Можно, конечно, поспорить о том, кому больше стоит верить, то ли перевертышу Копелеву, который был и троцкистом, и сталинистом, и простомарксистом, и буржуазным гуманистом, то ли Солженицыну и Панину, которые (по их словам) были последовательными антисталинистами. Но мне почему-то сдается, что Копелев просто честнее. По книге у меня сложилось о Копелеве как о человеке не очень приятное впечатление (в общем, все трое были личностями, по-моему, малоприятными, да и друг с другом уживались только потому что в тюрьме соседа выбирать не приходится), но Копелев отличался от них одним замечательным качеством. У него нет напыщенного самодовольства, пафосной уверенности в своей непогрешимости, свойственных и Панину, и Солженицыну, — он умеет слушать тех, кто с ним не согласен, и умеет признать свою неправоту. Собственно, все его воспоминания — признание своей неправоты. Вот этой готовностью выслушать, обдумать чужие доводы и, возможно, даже принять их, если они убедительны, он мне даже симпатичен. Я сам очень ценю возможность познакомиться с новой для меня точкой зрения и готов за это многое простить Копелеву. Далеко не все, правда. Количество нецензурщины в этих его книгах выходит за все границы. Читать очень неприятно.

Копелев попал в тюрьму по обвинению в жалости к противнику. Он был в армии «старшим инструктором по работе среди войск и населения противника», работал с местным населением, вербовал из немцев антифашистские группы для психологической борьбы на фронте и в тылу врага. Фактически, хорошие отношения с немцами, нежелающими воевать, были его работой. В 1945 году, когда наши войска вошли в Германию, он пытался остановить грабежи и насилие, которые там происходили. Ну, куда деваться, было и такое, люди бывали всякие. Потому и Рокоссовский вынужден был отдать приказ о строгом наказании мародеров и насильников. Собственно, потому и знаменитое эренбурговское «Убей немца» приказали отменить, как несвоевременное. Но Копелеву это уже не помогло. Начальник, с которым они не поладили, добился ареста:

вы обвиняетесь в том, что в момент решительных боев, когда наши войска вступали на территорию Германии, вы занялись пропагандой буржуазного гуманизма, жалости к противнику, что, получив боевое задание провести разведку морально-политической обстановки в Восточной Пруссии, изучив возможную деятельность фашистского подполья, вы взамен этого занялись спасением немцев, ослабляли моральный уровень наших войск, агитировали против мести и ненависти – священной ненависти к врагу. И все это было у вас не случайными ошибками, что видно из фактов, ранее имевших место… Вы позволяли себе на собраниях и в разговорах с товарищами в недопустимой форме критиковать командование, нашу печать, статьи товарища Эренбурга, выражали недоверие к союзникам, вы допускали такие высказывания, которые в условиях войны, фронта нужно расценивать как деморализующие, подрывающие боевой дух…

Полтора года Копелев просидел в лагерях в статусе подследственного. Суд его оправдал, как это ни поразительно по тем временам. Он намека не понял и попытался восстановиться в партии, откуда его, конечно, тоже вычистили. В результате дело было пересмотрено и он получил три года. Тоже очень мягкий приговор. Через некоторое время приговор пересмотрели, дали шесть лет, потом добавили еще до стандартных десяти. Тут он познакомился с Паниным, который посоветовал ему написать заявление с просьбой использовать его глубокие знания лингвистики по назначению. В результате Копелев попал в ту самую марфинскую шарашку, где и провел весь оставшийся срок своего заключения. В 1954 году вышел на свободу, а еще лет через десять стал участвовать в правозащитном движении. Любопытно, что вера в марксизм пошатнулась в нем только несколько лет спустя после тюрьмы.

В воспоминаниях Копелева очень интересны фронтовые главы. Но и в тюремных тоже есть, что почитать. Как и в большинстве подобных мемуаров (Солоневич, Чернавин), самое интересное — это не история жизни автора, а множество историй людей, с которыми он встречался. Скажем, история неизвестного немецкого героя Ганса, который воевал против фашистов в польском отряде:

Отряд, в котором дрались остатки взвода, отступал уже в самые последние дни по канализационным трубам. Там, под землей, их настиг приказ генерала Бур-Комаровского о капитуляции. С ними был немец-перебежчик Ганс – «Ганс з Берлину». Он пришел к ним в конце второй недели восстания и сказал, что он сын коммуниста, казненного гитлеровцами, что сам был юнгкоммунистом и хочет воевать против фашизма...

Так вот, когда пришел приказ о капитуляции, он был с нами. Приказ нам принес польский офицер, а его сопровождали немцы. Мы очень измучены были, много раненых, все голодные, в вонючей грязи, простуженные, хриплые, злые от бессонницы, одуревшие… Но мы стали говорить, а как же с Гансом, ведь нельзя ему в плен с нами, его замучат, а мы не можем предавать такого товарища. Он догадался, что о нем разговор, он к тому времени уже понимал попольски, правда, немного, но тут и без того догадался и сказал: «Камрады, я понимаю, вы про меня думаете, это хорошо, вы хорошие камрады, но я вам помогу». Мы не успели сообразить, что он хочет делать, а он взял две немецкие ручные гранаты, знаете, такие с длинными ручками и взрывателями на шнурках, зубами потянул за шнурки, зажал их себе крепко под мышки, отбежал подальше в угол и лег. До нас даже и осколочка не долетело, все ему в грудь. Мы потом в плену хотели вспомнить, как его фамилия была, никто не знал. Просто Ганс з Берлину…

Запомнился отрывок, который идет вразрез с мнением (в том числе и моим), что СССР использовал труд заключенных для решения экономических проблем:

У нас в корпусе лежал мастер леса, заключенный с 1937 года. Образованный экономист. Слушая разговоры об этом «молении о зоне», он объяснил нам, что жизнь вольных работяг в леспромхозах, находившихся в тех же районах, что и лагерь, как правило, хуже, чем у заключенных и чем у военнопленных, и у трудмобилизованных женщин – то были немки с Поволжья, – работавших в тех же лесах. Но зато и себестоимость леса в лагере самая высокая.

– Ведь в леспромхозе расходы какие? На производство, на зарплату, ну и там кое-какое обеспечение. А в лагере, когда в лес идет сто работяг, то в зоне хорошо, если столько же обслуги, придурков. А больных, инвалидов еще больше. К тому же расходы на охрану, на разное начальство, на вольнонаемных. Зэка зарплаты не получает, но сколько на него тратится? Чтобы его кормить, одевать, обувать, охранять, лечить, перевозить? Это ведь больше любой зарплаты набегает. Конечно, самому работяге врядь ли четвертая-пятая часть достается от того, что положено. Ведь по дороге столько липких рук. Все прилипает – и харчи, и барахло, и деньги. Но на стоимость кубометра все это ложится. А тут еще и знаменитая чернуха и туфта – на бумаге полторы нормы, а на делянке хорошо, если половина. Никакие вольные на такое очковтирательство не осмелятся. В общем, деловой лес тут стоит столько, что дешевле было бы из Канады возить.

Причем большинство таких вставных историй Копелев передает, сохраняя особенности речи. Получается очень колоритно:

– Ну объяснить мени, господин… простите, товарищу майор, ну как же это все-таки може быть? Ну где ж тут, я вже не буду говорить за право, а за юридичну сторону, навить за ваш уголовный кодекс – верьте, я его досконале вивчав, – но где же тут сама напростейша, элементарна льогика!… Следователь говорит – мы вас можем привлечь за измену родине… Якой родине? Я есть урожденный подданный австро-угорьской империи, хочь и руського происхождения. Правда, есть у меня родичи, кажуть «мы не руськи, мы – украинцы». Хай буде так. Я тоже больше од всих поэтов люблю Шевченко… Но для меня всегда было, что украинец, что руський – одно. Когда началась та война, я был фенрих, то есть прапорщик цисарьской, то есть австрийськой армии. Не хотел воювать за цисаря Франца-Иозифа против славянських братьев. Как только прибув на позиции, того же дня перейшов до руських окопув. Але ж меня до руськой армии не взяли, и я через Мурманск, Англию, Францию, Италию переихав до Сербии, стал воювать за сырб-ского краля. Так что был я в России, може, двадцать, може, двадцать один день. А как стал сырбский поручик, так и остался потом югославский подданный. По войне женился на местной руськой. Поступил до Белградского университету, но все был кадровый офицер. Кончил юридический факультет и як абзольвент был направлен на службу до армейского суда. Когда немцы пришли до Београду, то они кого брали в плен, а кого залишали на воли. Брали в плен и увозили до Германии всих, кто были левые, или либеральные, или русофилы, всих, кто не давали подписку, таку «лоялитетсэрклерунг»… Так от и меня взяли, и Льва Николаевича, и Бориса Петровича, и всих наших, яки тут теперь в вашей руськой тюрьме сидять. Якой же я родине изменял? Ну где же тут элементарна льогика?

…И еще не можу понять, ну совершенно не можу… Этот пудполковник, такой элеганцкий и вроде интеллигентный офицер, вдруг ударил меня по плечах гумою, кричить, простите, мать твою так и сяк, лается хуже, знаете, пьяного вугляра, як у нас кажут… Но я же старше его и по годах, и по рангу, и я же не арендованный даже, он сам говорил… И така лайка, такие прокляття, знаете, на мать. Меня ж это не может унизить, образить – то есть оскорбить. Я ж свою мать знаю и шаную, а така грязная, гадкая лайка – она и только его самого унижает и ображает его мундир офицерский, его ранг. Ну как это понять? И как таких людей терпят на такой должности?

И еще не можу понять… Следователь говорит – признавайтесь, сколько вы коммунистов повесили… я ему отвечаю, что не могло же этого быть, ну просто не могло. Мне же такие дела не подсудны, а он кричать «нам все известно, признавайтесь лучше сами, а то расстреляем». Тогда же этот пудполковник и гумкою благословив… Ну как же так получается – у меня все мои офицеры повини были знать кодексы всих армий Европы, и карные кодексы, и процессуальные, и всю юриспруденцию у всяки рази европейских армий, ну и таких, як японьска, американьска. Так мы же точно знаем, что и какой суд или трибунал, например, у вас, может судить, а что не может, где компетенция вашей милиции, а где ГПУ, или, как вы теперь говорите, контрразведка – смерш… Так почему же ваши офицеры таких рангив не знають, что в Югославии военным судам подсудны только воинские преступления – дезертирство, кража в армии, нарушение по службе, нарушения уставов, а все политические дела и всех шпионув судив Королевский трибунал. А я же был председателем главного военного суда, то значит контрольного кассационного органа. Я же вообще никого по первому разу не судив, а только рассматривал кассации, протесты на приговора окружных судов. Это же должен знать всякий студент старшего курсу юридического факультету.

Инженер Ч. пострадал от алкоголя:

Нет-нет, что вы! Я на хулиганство не способен. И в детстве был тише воды. Аз есмь кроток, аки агнец. И водочка мою кротость лишь усугубляет. Одна беда: разговорчив становлюсь безмерно. Вы уж не обессудьте, не посетуйте на болтуна... Нет-нет, и не за болтовню. Да и что бы я мог сказать дурного даже в сильнейшем хмелю?!.. Ведь я воистину советский патриот и разумом и сердцем. Водочка подвела меня совсем в ином смысле. В таком, что даже поверить трудно... Простите, там на донышке, кажется, есть еще на глоточек?.. Благодарю вас, дорогой мой друг! Безмерно благодарю!.. Да-а, так вот подвела меня она, как бы это выразить поточнее, будучи и катализатором и проявителем моих чувств - искренних сокровенных чувств, но в неподходящих условиях... Да-да , любовь, именно любовь. Но только не такая, как вы, кажется, предполагаете, - не романтическая, не адюльтер, не ревность... Нет-нет - чистая патриотическая любовь к товарищу Сталину!.. Да-да, это звучит парадоксально, представляется неправдоподобным... Но клянусь, это чистейшая правда. Я попал в тюрьму за то, что - как бы это сказать слишком люблю товарища Сталина, за то, что проявлял свою любовь в неположенных формах и... неуместно.

- Товарища Сталина я люблю с детства. Уже школьником, можно сказать, его боготворил. Читал, видел в кино, слушал по радио и лично видел три раза - на демонстрации. Он стоял на Мавзолее - улыбался, махал нам. В годы войны все его речи, все приказы читал-перечитывал от слова до слова. Я тогда студентом был. Просился на фронт - не пустили. И здоровье никудышное, и близорукость минус двенадцать. И радиоинженеры нужны. Я тогда полюбил его еще сильнее.

Года два назад, в компании друзей, вот так же разговорились, - выпили изрядно, и - верьте, не помню даже, как именно, - оказался я на Красной площади... Потом уже мне рассказывали, что стучал в Спасские ворота, плакал и просил пустить к товарищу Сталину, хочу сказать ему, как люблю, как тревожусь. И слезно упрашивал солдат, чтобы лучше его оберегали... Они забрали меня в свою караулку в башне. Наутро проснулся - ничего не помню и не пойму, где нахожусь... Они проверили документы, позвонили ко мне на работу. Потом пришел полковник - серьезный такой, корректный. Расспрашивал обстоятельно, кто, откуда. Никаких протоколов, только его адъютант что-то записывал. Под конец он пожурил меня строго - не годится и даже непристойно среди ночи пьяным пробиваться в Кремль... Да ведь я и сам понимал. Стыдно было так, что и слов не найти. Извинился. Обещал...

Но прошло несколько месяцев, и приключилось то же самое. И опять я себя не помнил... Проснулся в милиции - в районном отделении по месту жительства. Паспорт с собой был. Милицейские начальники разговаривали уже не слишком любезно. Грозили отдать под суд, лишить прописки, выселить из Москвы... И на работе были неприятности. Вызывали в спецчасть, в отдел кадров, на заседание месткома... Но что я мог им сказать, кроме того, что люблю товарища Сталина всей душой... А как известно, что у трезвого на уме, то пьяный и выбалтывает. Разумеется, я признавал недопустимость своего поведения, каялся - искренне каялся... Но прошло еще меньше времени... В октябрьские праздники продрог я на демонстрации. Охрип, - мы много пели, "ура" кричали. Весело было. Дружно. Зашел потом к приятелю погреться. Твердо решил, приказывал себе: две стопочки, не больше. И помню хорошо хотел сразу же домой ехать. Но в метро не пустили - заметили, что под хмельком... А что дальше было, не помню. И проснулся уже в боксе - на Малой Лубянке...

Анатолия, бойца Сопротивления, арестовали в Бельгии:

Анатолия увезли с военнопленными на Запад. Он попал в Бельгию; работал сперва в шахте, под землей, потом слесарем, электриком. Бельгийские друзья помогли Анатолию бежать на грузовике, перевозившем товары местному лавочнику. Друзья хозяина достали Анатолию документы бельгийского юноши, умершего от язвы желудка. И он работал, не прячась, устроил нарядную витрину, сам нарисовал вывеску, придумывал замысловатые украшения для приборов; с помощью куска линолеума, валика и самодельных красок изготовлял смешные рекламные листовки, которые вывешивал на других улицах... Хозяин, его жена и две дочери - старшая кончала гимназию - полюбили толкового и веселого работника. Через два года он женился на Сесиль, и тесть торжественно объявил его своим компаньоном.

Подруги и одноклассники жены познакомили Анатолия с подпольщиками Сопротивления. Он сделал для них два радиопередатчика и шапирограф, чтобы печатать листовки. Когда началось отступление немцев, он вместе с новыми товарищами разоружал арьергардные команды поджигателей и подрывников саперов, минировавших некоторые здания, дороги и мосты. Отряд, в котором был Анатолий, захватил большой склад немецкого батальона связи. И он пригнал в подарок тестю грузовик, наполненный радиоаппаратурой, приборами, инструментом.

— В Брюсселе вся жизнь оказалась совсем не такая, как мы учили и как читали, совсем не такая, как у нас... Ну, в общем, я решил оставаться бельгийцем. Думал потом, когда-нибудь поеду в Москву. Разузнаю, как там сестры, отец. И к маме на могилу схожу. Но только потом, потом... Жили мы хорошо, дружно. И с женой, и с ее родными. А осенью, уже в 46-м, шел я днем по улице и увидел русских офицеров. Один из них, старший лейтенант, - Мишка, мой сокурсник. Он, может, и не заметил бы, да я сам окликнул... Ну, то да се. Поговорили. Они были из какой-то миссии-комиссии по линии бывших военнопленных и вольных советских граждан. Помогали возвращаться.

Я рассказал коротенько про себя. И сразу сказал, что хочу остаться как есть - с женой и сыном. Они посмеялись: "Фабрикантом стал. Из комсомольцев - в капиталисты". Но без злости, даже вроде позавидовали. Спросили, не хочу ли своим в Москву весточку передать. У них есть возможность по оказии, без бюрократизма и так, что никто не узнает. Условились вечером встретиться в одном очень шикарном ресторане.

Выпили за победу, за Родину, за наши семьи. Они смеялись, что впервые в жизни пьют с капиталистом, да еще комсомольцем. А я отвечал, что обязательно буду поддерживать бельгийский комсомол и компартию, а когда наживу миллион франков, тогда вернусь в Москву... Потом собрались уходить. Я чувствую - захмелел. Ноги заплетаются. А они говорят: пойдем боковым ходом, там у нас машина, отвезем. Вышли в переулок, и только помню: удар по затылку... Очнулся в машине. Едем. Башка трещит. Во рту пакостно. С двух боков - незнакомые офицеры. Впереди тот капитан. А на мне шинель с погонами, фуражка. Хотел спросить, а справа мне кулаком в живот: "Молчи, твою мать! Пикнешь - удавим!"

Не помню, сколько ехали, где останавливались. Привезли уже к вечеру в какой-то немецкий город. Большой двор, ходят солдаты. Привели меня в подвал: "Раздевайся". Забрали все документы, деньги, часы, ручку. Даже карточку жены и сына. Сунули в камеру. Там и немцы и свои. Большинство пленники, и пара блатных. Надзиратель дал мне кусок черняшки - черствую, и даже пятна плесени. И консервную банку с пшенной баландой. Хлебнул я, чуть не стошнило. Но тут уже окончательно понял - "Здравствуй, Родина!".

В общем, книга неоднозначная, автор тоже, читать неприятно, но среди мусора встречаются и жемчужины. А главное, книга очень многое проясняет в солженицынском «В круге первом».

Friday, April 24, 2015

В круге первом. Александр Исаевич Солженицын

С первых страниц было понятно, что это политический детектив. Идет 1949 год (замечу в скобках, что это был год четырехсотлетия российской криптографической службы — в 1549 году был создан Посольский приказ с Цифирным отделением). Советский дипломат, зная о том, что наша разведка готовится украсть у американцев информацию о создании атомной бомбы, приходит в ужас — советская атомная бомба будет означать, что СССР сможет противостоять Европе и США на равных. Он звонит в посольство США и сообщает фамилию советского агента и где он получит информацию. Их разговор прерывается, осталась его запись, и министерство госбезопасности начинает поиск предателя. У них есть список людей, которые имели доступ к этой информации, но все они люди высокопоставленные, и посадить всех нельзя. Остается только вычислить человека по магнитофонной записи, хотя голос он изменил. Тогда дело передают инженерам и ученым, которые заняты созданием системы шифрования телефонных переговоров. Средства анализа голоса могли бы помочь идентифицировать звонившего, но вот проблема — ученые, которые могли бы это сделать, сами сидят в тюрьме... Кое-кто из них, несмотря на то, что их жизнь изуродована Советами, остается правоверным коммунистом и очень хотел бы помочь. Другие не прочь заработать таким образом досрочное освобождение. Но большинство совершенно не горит желанием помогать МГБ. И тут начинается прекрасный психологический триллер. Они сидят не совсем в тюрьме, а в шарашке. Это еще не ад ГУЛАГа, это всего лишь круг первый, самый безобидный. Здесь тяжело, но жить можно. Но если они откажутся выдать дипломата, звонившего в посольство, им грозит этапирование в сам ГУЛАГ, и кто знает, вернутся ли они оттуда. Надо принимать решение.

В романе замечательные персонажи, настолько колоритные, что невозможно поверить в то, что почти у каждого был живой прототип: у Нержина — сам Солженицын, у Рубина, Сологдина, профессора Челнова, Прянчикова, даже у Симочки, лейтенанта МГБ, пошедшей на должностное преступление, чтобы помочь заключенному Нержину-Солженицыну.

Действие происходит не только в шарашке, в которой сидят ученые, но и среди офицеров МГБ, московской интеллигенции и рабочих и в высших сферах власти. История развивается очень разнообразно, читать не скучно. Специфический язык Солженицына, любящего самые экзотические страницы словаря Даля, ничуть не мешает, текст замечательно легкий и в то же время красочный, разнообразный. Прямо посреди напряженного триллера может уместиться смешной эпизод с судом над князем Игорем Святославичем, пародирующим советский суд, или шикарная байка про визит жены президента Рузвельта в Бутырку. В роман упаковано столько событий, что трудно поверить, что все они умещаются всего в три дня. Очень захватывает совершенно монументальная идеологическая война между двумя закадычными друзьями, Нержиным и Рубиным, относительно социализма. Рубин и в тюрьме остался убежденным коммунистом, и противоречие между его убеждениями и положением очень трагично. Нержин же в компартии и Советском Союзе полностью разочарован. У него еще есть сомнения, но он постепенно от них избавляется, особенно в беседах с дворником Спиридоном, который у Солженицына играет роль этакого мифологического «народа», серого, но мудрого. Солженицын, казалось бы, демонстративно удерживается от вмешательства в спор между Нержиным и Рубиным, но, конечно, сам факт биографичности говорит о его склонности к Нержину.

Пожалуй, сама шарашка в Марфино (вот она, на фотографии) ничуть не менее интересна, чем личности, там работавшие. Дело в том, что история, рассказанная в «Круге первом», во многом документальна, хотя и увидена глазами лишь одного из участников событий, а потому неизбежно предвзята. Да, была такая организация, и даже сейчас она еще есть, только называется теперь Институтом автоматики. Солженицын, будучи математиком, действительно попал туда, потому что в ГУЛАГе образованием не разбрасывались — интеллигент это не только ценный кадр на лесоповале, но еще и почти полтора килограмма мозга, который можно заставить работать (правда, малообразованные гэбешники слабо разбирались в науке, и процесс отбора выглядел анекдотично: — Ты математик? — Да. — Колебательный контур рассчитать можешь? — Разумеется. — В Марфино, к радиотехникам). Там действительно занимались разработкой криптографической защиты телефонной связи, Сталин действительно давал такое поручение. Дело в том, что в СССР тогда не было возможности надежно обезопасить линии государственной связи, особенно дальние, связывавшие Кремль с посольствами в других странах. Работы над защитой речевого сигнала начались еще в двадцатые годы, когда разработали схему шифрования перестановкой мелких фрагментов, на которые делился звуковой сигнал. Эта схема предусматривала предварительную запись сигнала.

Для разговора в реальном времени разработали высокочастотную телефонию (те самые ВЧ, которые часто упоминаются в книжках о войне). Но ВЧ-телефония совершенно не использовала криптографию. Там принцип совершенно прост — обычная модуляция высокочастотной несущей речевым сигналам, поэтому разговор защищался только от самого примитивного подключения к линии. Выделить сигнал из линии можно было самым простым выпрямителем. Что уж говорить о телефонистах, обеспечивающих работу ВЧ, — почти каждый из них имел возможность подслушать разговоры руководства. Нужна была именно криптографичская защита, которой у СССР не было, поэтому правительство закупило немецкие телефонные скремблеры фирмы Siemens. Такая линия работала, в частности, между Москвой и Берлином, Сталин разговаривал по ней с Гитлером.

В середине тридцатых советские инженеры разработали первые устройства для шифрования ВЧ-связи. Ну, тоже защита была не бог весть какая, но от простого подслушивания защищала. А вот с 1938 года задачей шифрования голоса занялся не кто-нибудь, а сам Владимир Александрович Котельников, тот самый, чьим именем названа теорема Найквиста-Шеннона :) Во время войны его лаборатория разработала «Соболь-II», систему, по которой передавались совершенно секретные документы (в силу особенностей советских пишущих машинок ее часто ошибочно называют «Соболь-П» :)). Говорят, что именно «Соболь» во многом решил исход Курской битвы. «Соболь-II» так и не был взломан иностранными разведками, поэтому его сигналы они глушили, даже не пытаясь перехватывать.

Вообще, работа советских криптографов сильно недооценена. История взлома немецкой «Энигмы» известна чуть ли не любому школьнику, благо про нее и фильмы сняты, и книги написаны. А вот отзыв самого Гитлера о наших криптографах известен мало: «Эти проклятые русские шифровальные машины, мы никак не можем их расколоть!» Как говорил маршал Василевский, «Ни одно донесение о готовящихся военно-стратегических операциях нашей армии не стало достоянием фашистских разведок».

Короче говоря, история советской криптографии — потрясающая тема, и книга Солженицына могла бы стать советским «Криптономиконом». Тут вам и криптография, и история, и политика, и душевные метания, конечно. Просто блеск. Я читал, не мог оторваться и только жалел, глядя на то, как быстро утончается правая, недочитанная сторона книги. Мне уже казалось, что я нашел книгу, которая встанет на полку рядом с любимыми «Белыми одеждами». Но чем ближе к концу, тем сильнее бросалось в глаза, что книга превращается в сатирическое обличительство, что вместо реальных и потому страшноватых эмгебешников появляются полуанекдотические персонажи, вроде парторга Степанова, а вместо живых зэков — преувеличенно трагичные фигуры, вроде Герасимовича. Да и описывая Сталина, Солженицын несколько теряет объективность. Сталин у него — чуть ли не мелкий авантюрист, которому в жизни долго не везло, пока он по чистой случайности не прибился к большевикам и не полез в их партии на самый верх, уверенно, по головам. И вот теперь, в сорок девятом, он — вождь Советского Союза. Но все равно такой же мелкий прощелыга, глуповатый, надутый, уверенный в своих мнимых достоинствах, настолько ничтожный, что даже не смешной. Боюсь, что реальный Сталин был несколько страшнее. И даже в описании того, что он хорошо знал, Солженицын тоже поддается необъективности. Тот же Владимир Александрович Котельников находил в описании Марфинской шарашки множество неточностей. Увы, ненависть испортила Солженицына. Написано все равно талантливо и интересно, но рядом с Дудинцевым он стоять не будет.

Наш российский «Криптономикон» все еще ждет своего автора. А тем временем нам остается выискивать в Интернете (слава Пентагону, хотя бы Интернет у нас есть :)) статьи и книги:

Советская шифровальная служба: 1920-40-e — обзорная статья коллектива авторов на сайте Агентура.ru.

Советская шифровальная служба в годы Великой Отечественной войны — доклад Д. Ларина на конференции «Великая Победа 1945 года: взгляд из XXI века», опубликованный в «Известиях Уральского государственного университета» в 2011 году.

«Из истории криптографии в России», первая глава из учебника «Симметричная криптография. Краткий курс» Н. Н. Токаревой, вышедшего в Новосибирске в 2012 году.

Хорошая библиография есть в статье «Гигант радиоинженерной мысли», посвященной В. А. Котельникову.

Отличная книга К. Ф. Калачева «В круге третьем» о той самой Марфинской лаборатории и именно в те годы, когда там сидел Солженицын

Книга доброго человека Льва Зиновьевича Копелева, прототипа Рубина в «Круге первом», «Утоли мои печали» — третий взгляд на то же место и то же время.

PS: В тот же список — Лубянка-Экибастуз. Лагерные записки Дмитрия Панина, который был прототипом Сологдина.

Thursday, April 2, 2015

Книги о Великой французской революции I

Около года я потихоньку выбирал, что бы почитать о Великой французской революции. Тема интересная и сложная. С одной стороны, она известна всем. Многие слова и фразы, родившиеся в те годы, до сих пор у нас на слуху: термидор, якобинцы, санкюлоты, Марсельеза, коммуна, агитатор, алармист, гильотина, левые и правые, "революция пожирает своих детей", "свобода, равенство, братство", "пусть едят пирожные", "враг народа". Ключевые события революции тоже, в общем, известны практически всем, хотя бы из школьного курса истории: Генеральные штаты, зал для игры в мяч, взятие Бастилии, контрреволюционный мятеж в Вандее, казнь короля и королевы, казнь умеренных революционеров (жирондистов), якобинский террор, термидорианская реакция и, наконец, переворот Наполеона. Это все описано и изучено вдоль и поперек. А главное, французская революция стала шаблоном, с которым сверяют все остальные революции — как выяснилось за прошедшие двести с лишним лет, Вандея и термидор бывают почти во всех революциях. И тем не менее, невероятно, но факт — я так и не нашел хорошей книги по истории этой революции. На множестве сайтов приводят списки литературы, вроде вот этого:

  • Зибель Г. История Французской революции и ее времени. В 4 тт. Спб. 1863-1867
  • Тьер А. История французской революции. В 5 тт. СПб.-М. 1873-1875
  • Сорель А. Европа и Французская революция. В 8 тт. СПб. 1892-1908
  • Гейссер Л. История французской революции 1789-1799. СПб. 1896
  • Минье О. История французской революции. Спб. 1897
  • Блос В. Французская революция. Спб. 1906
  • Тэн И. Происхождение современной Франции. В 5 тт. 1907
  • Блан Л. История Французской революции 1789 г. В 12 тт. Спб. 1907
  • Кинэ Э. Революция и критика ее. В 2 тт. М. 1908
  • Ламартин А. Жирондисты. В 4 тт. СПб. 1911
  • Рамбо А. История французской революции. Пг. 1914
  • Кареев Н.И. Великая французская революция. В 4-х вып. Пг. 1918
  • Кунов Г. Борьба классов и партий в Великой Французской революции. М. 1919
  • Мадлен Л. Французская революция. В 2-х тт. Берлин, 1922
  • Богданович Т. Великая французская революция. Пг. 1925
  • Фрязинов С. Великая французская революция. М. 1927
  • Лотте С.А. Великая французская революция Л. 1933
  • Олар А. Политическая история Французской революции. М. 1938
  • Французская буржуазная революция 1789-1794. М.- Л. 1941
  • Собуль А. Первая республика 1792-1804. М. 1974
  • Жорес Ж. Социалистическая история Французской революции. В 6 т. М. 1976-1983
  • Кропоткин П.А. Великая Французская революция. 1789-1793. М. 1979
  • Манфред А.З. Великая французская революция. М. 1983
  • Карлейль Т. Французская революция. История. М. 1991
  • Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону. 1995
  • Ревуненков В.Г. Очерки по истории Великой французской революции 1789-1814 гг. Спб. 1996

Хотелось найти подробный обзорный курс, более-менее объективный и написанный с точки зрения современной исторической науки, но в этом списке подавляющее большинство книг написаны еще до исторического материализма. А написанные при историческом материализме мне показались сильно предвзятыми. Известный историк Эрик Хобсбаум писал, что «Как это ни парадоксально, в послевоенный период известные историографы французской революции старого толка [...] мало интересовались теми историческими явлениями, которые считали несущественными, например политикой, в том числе революциями. Возможно, именно поэтому историей революции занимались в основном марксисты, считающие, что революции являются важными историческими событиями». Вот и получилось, что все книги либо древние, либо марксистские. Книги, появившиеся во второй половине двадцатого века и представляющие другие точки зрения, например, книги Альфреда Коббэна (Cobban, Alfred (1963). The Social Interpretation of the French Revolution), Линн Хант (Hunt, Lynn (1984). Politics, Culture, and Class in the French Revolution), Уильяма Дойла (Doyle, William (1989). The Oxford History of the French Revolution) и Саймона Шамы (Schama, Simon (1989). Citizens: A Chronicle of the French Revolution), у нас пока не издавались, к сожалению.

Начал я читать с самой новой книги из списка, «Очерки по истории Французской революции» Ревуненкова. Автор преподавал марксизм-ленинизм еще в тридцатые годы, но уже в шестидесятые начал спорить с общепринятыми концепциями. В частности, его мнение о якобинцах привело к так называемой «дискуссии о якобинской диктатуре» между ленинградскими и московскими историками. Но «Очерки», тем не менее, написаны в духе того, еще довоенного марксизма: феодальный абсолютизм, общественно-экономические формации, подъем буржуазии и так далее.

Я сначала думал, что если Ревуненков склонен к марксистским толкованиям, то он будет по возможности оправдывать революционный террор и превозносить якобинцев. Ан нет. Все-таки французская революция была буржуазной, а не пролетарской, поэтому выгораживать революционеров автор не видит смысла. Больше того, если присмотреться к данным, которые приводит Ревуненков, можно увидеть, что главной силой Парижской коммуны были не просто буржуа, а мелкие лавочники — пивники, торгаши, владельцы прачечных:

Вот социальный состав той части «победителей Бастилии», которые внесены в список Майяра: гвардейцы, солдаты — 77, коммерсанты — 4, служащие — 5, учитель-—1, подмастерья и рабочие—149, ремесленники и лавочники— 426. А вот те, кто командовал при взятии Бастилии: Станислав Майяр — судебный пристав, Юлен — владелец прачечной, Эли—офицер пехотного полка королевы, аббат Клод Фоше, Фурнье-Американец — сын буржуа, плантатора на Гаити, Сантер — пивовар и др.

В 2007 году Александр Чудинов выпустил книгу «Французская революция. История и мифы», в которой критикует общепринятые в советской исторической литературе штампы. Едва ли не больше других досталось и Ревуненкову — именно за классовый подход, феодально-абсолютистский режим и общественные формации. Точнее, за искусственный подбор фактов и подгонку данных под заранее заданную модель.

Затем я взялся за книгу «Французская революция» Альбера Матьеза. Он тоже склонен к марксизму. В его изложении социальная сторона революции выглядела так:

Революционное правительство превратилось в диктатуру партии, осуществляемую в пользу одного класса населения — класса потребителей, ремесленников, мелких собственников и бедняков, — и руководимую людьми буржуазного класса..., в особенности теми из них, которые разбогатели на производствах, связанных с войной.

Трехтомную историю революции Матьез написал в 1928-1930 годах. Хороший, незашоренный автор. У него можно найти такие необычные для марксиста мысли, как:

Революция могла прийти только сверху. Трудящийся народ, узкий горизонт которого не выходил за рамки своей профессии, был неспособен проявить инициативу и тем более направить ее.

Матьез может быть беспристрастным. Он умеет отдать должное аристократам, среди которых многие оказались, прямо скажем, настоящими героями:

Рассерженный Мирабо погрузился в новую интригу с графом Прованским, братом короля. На этот раз имелось в виду вывезти Людовика XVI из Парижа, прикрывая его бегство отрядом роялистских добровольцев, набрать которых было поручено маркизу Фавру. Но два из агентов Фавра донесли на него, рассказав Лафайету, что составлен проект убить его и Байльи. При аресте Фавра у него нашли письмо, компрометирующее старшего брата короля. Лафайет по-рыцарски вернул его автору и скрыл его существование. Граф Прованский явился в заседание коммуны, где произнес речь, редактированную Мирабо, в которой дезавуировал Фавра. Последний дал присудить себя к смертной казни, сохраняя молчание о своих высокопоставленных сообщниках.

С другой стороны, о якобинцах Матьез, как мне показалось, старается не говорить дурного. В рассказе о начале их конфликта с жирондистами он на одной странице пишет об "инсинуациях жирондистов":

27 августа... жирондистский журналист Жире-Дюпре, редактировавший газету Бриссо, пустил слух, что Коммуна готовится произвести обыск у всех граждан без различия. Коммуна вызвала Жире-Дюпре к себе и потребовала у него объяснений по поводу его злостной инсинуации. ...

И тут же через пару страниц сообщает, что именно такие обыски произошли на следующий день:

Вечером 28 августа... Дантон потребовал декрета, разрешающего производить обыски у всех граждан... Собрание вотировало без прений декрет, разрешающий обыски.

Иногда Матьез пытается смягчить акценты. Например, он пишет:

Конвент удалил 136 своих членов (41 были преданы революционному трибуналу, 19 бежавших объявлены вне закона, 76 подписавших протест против 2 июня объявлены под арестом)

А ведь тут, если вдуматься, на самом деле не Конвент их «удалил», а одна часть Конвента арестовала другую, совершенно равноправную.

В одном из обзоров литературы о Великой французской революции (Общие работы по Французской революции) о книге Матьеза написано так: «Классика. Одна из лучших работ 1-й половины XX в. Написана четким, понятным языком. Самодостаточная, поскольку ссылок на других авторов почти нет. Существеннейший недостаток - мифологические построения, наподобие утверждения о том, что вместе с Робеспьером во Франции погибло демократическое начало. Жаль еще, что книга лишь в одном томе, что явно не соотвествует уровню Матьеза, опубликовавшего кучу различных работ. Однако, ценна новыми фактами, которые он сумел обнаружить в ходе архивных работ».

И действительно, я вычитал множество интересных фактов. Например, вот как можно было опротестовать непонравившийся приговор в суде:

Оправдание вызвало бурю протестов. Толпа освистала судей и угрожала смертью подсудимому, которого удалось спасти только с большим трудом. Дантон своей властью отменил приговор, приказал пересмотреть дело, отрешил от должности национального комиссара и арестовал его. «Смею думать, что оскорбленный народ, негодующий на тех, кто совершил преступление против свободы, и проявивший волю, достойную вечной свободы, не будет более поставлен в необходимость учинить самосуд, но добьется справедливого приговора от своих представителей и судебных властей».

Так проходили выборы:

Бедные люди не любили терять время на утомительные операции, к которым были мало приготовлены. Роялисты, фельяны, аристократы и просто робкие люди воздерживались от подачи голосов — частью из осторожности, частью из добросовестности. К выборам допускали только после присяги в верности свободе и равенству... Часто выборные собрания сами производили чистку, изгоняли граждан, заподозренных в противогражданских чувствах.

А так — аресты:

Подозрительных арестовывали без всякой системы. «Подозрительными людьми считаются: 1) те, кто своим поведением или своими отношениями, или своими речами и писаниями выказал себя сторонником тирании или федерализма и врагом свободы; 2) те, кто не смогут доказать предписанным в декрете от 21 марта способом свои средства к существованию и выполнению гражданских обязанностей; ... 5) те из бывших дворян, включая мужей, жен, отцов, матерей, сыновей или дочерей, братьев или сестер и агентов эмигрантов, кто не выказал неизменной преданности революции» Этот текст был настолько эластичен, что представлял собой страшную угрозу не только для действительно подозрительных лиц, но и для всех, кто мешал правительству, даже для беспартийных или робких людей, так как распространялся на граждан, имевших неосторожность. не принимать участия в выборах.

Заметьте, как ставится знак равенства между тиранией и федерализмом. Еще одна монетка в копилку параллелей между французской революцией и всеми последующими, включая совсем недавние.

Повеселила цитата из выступления революционного политика, из которой видно, кто в те времена считался материально самостоятельным человеком:

«800 марсельцев идут походом на Париж и вскоре придут. Этот отряд состоит из людей, вполне самостоятельных в отношении материальных средств; каждый из них получил от своих родителей два пистолета, саблю, ружье и ассигнацию в тысячу ливров».

Матьез, к моему сожалению, слишком рано закончил свою книгу. Он довел рассказ только до термидорианского переворота 1794 года, а было бы очень неплохо узнать, как все закончилось. А вот у Ревуненкова есть несколько изданий, причем в последнем он довел рассказ аж до 1814 года. Но в сети есть только два тома его «Очерков» — за 1789-1792 годы и за 1792-1794. Так что Ревуненкова я закончил читать ровно на том же месте, что и Матьеза.

Ни одна из этих двух книг меня не устроила. Я кое-что из них узнал, но осталось ощущение неполноты и схематичности рассказа. Впрочем, и желание разобраться в тех событиях получше они мне не отбили. Я бы не прочь прочесть еще что-нибудь обзорное, но боюсь, что опять ошибусь. Наверное, лучше подождать, пока не выйдут книги «ревизионистов».

В следующей части — две книги, посвященные некоторым частностям французской революции, но из которых я узнал о революции больше, чем из этих двух.

Monday, March 30, 2015

Джим — Гусиное Перо. Владимир Федоров (и о детских книжках вообще)

Ничто не ставит меня в тупик основательнее книжных рейтингов и списков рекомендованных книг. Я привык считать, что люблю и неплохо знаю фантастику, но глядя на разнообразные списки 5, 10, 20 и даже 100 лучших фантастических книг, понимаю, что фантастика мне не нравится. То же самое и с книгами о путешествиях, в рейтинги почему-то попадают совсем не те путешествия. А списки книг для подростков это просто умопомрачительно. Я мог бы предположить, что книги попадают туда не столько за художественные достоинства, сколько за коммерческий потенциал, но разве на детской литературе можно делать деньги? Это нужно видеть. Вот, посмотрите, скажем, что рекомендует подросткам городская детская библиотека Нижнего Новгорода.

«Знаменитый роман-антиутопия описывает недалекое будущее, в котором все уцелевшие после экологической катастрофы жители Земли существуют в виртуальной реальности под управлением «мессии» - Антихриста. В этом обезумевшем мире, забывшем о добре и истине, юная девушка Кассандра находит свой путь к Богу и свою настоящую любовь.»

Это у них в рубрике "Лучшие книги современных писателей для подростков". Или вот, скажем, популярные книги для подростков в интернет-магазине Oz.by: «Голодные игры», все Гарри Поттеры, несколько томов из сериала «Часодеи», «Малефисента. История истинной любви», какой-то сериал про дракона (Крессида Коуэлл), сериал про Эрагон, что бы это ни значило (Кристофер Паолини), и только во втором десятке «Время всегда хорошее» А.Жвалевского и Е.Пастернак.

Возможные причины этого печального катаклизма — в том, чем стала сейчас детская литература. Специалисты говорят, что для нее сейчас характерны:

  • Сериальность: Случилась перестройка мышления. Оно стало клиповым, фрагментарным. А значит, не требующим цельного, непрерывного во времени авторского высказывания. Те, кому сейчас мало лет, например семь, высоко ценят краткость и вариативность в искусстве.
  • Утилитарность: У современных родителей и их детей другое, нежели в советское, а до этого в царское время, представление о функциональности книги. Воспитание и идеология - слова теперь ругательные. И то, и другое скучно детям, неловко лояльным, демократичным родителям. Книга - нераспространенный способ ухода от скуки мира. Он требует напряжения фантазии, интеллекта, а иногда и воли. Что остается книге? Организовывать досуг, когда села батарейка телефона на даче или ребенок застрял с папой в пробке на МКАДе. От того, что дети чаще попадают в транспортный затор, чем в читающую среду - обилие книг-загадок, книг-кубиков, книг-обводилок, книг-находилок и -собиралок.
  • Ностальгичность: Книги детям покупают мамы и папы, бабушки и дедушки. Выбор их чаще падает на то, что ассоциируется у них с собственным далеким детством. Это определенный ограниченный перечень наименований, публиковавшихся 20-70 лет назад.
  • Заграничность: Сильная сторона сотрудничества с иностранцами - понимание того, что эта книга уже нашла своего читателя где-то там, а значит, у нее есть потенциал во всем мире, в том числе и здесь. Любой новый проект - риск. Но книга с хорошей издательской историей в преуспевающей стране - меньшая опасность для бюджета, чем невычитанная рукопись, пришедшая по электронной почте из Азова, Романовки или Тулы.
  • Коммуникативность: В ситуации, когда все предметы дома, от компьютера до сигнализации на входной двери, имеют в себе некое средство общения, книга, не предполагающая разговора, - мертвая, отжившая вещь. Конечно, нет книги, в которой нечего обсудить. Но и родители, и дети страшно заняты. Поэтому книга становится короткой, как телеграмма, и красочной, как открытка.

По-моему, большинство из этих тенденций нерадостны. Но! Есть книги, которые в них не вписываются, и объединяет их схожее происхождение.

Много хороших (и не очень) детских книг были сначала придуманы как истории, которые автор рассказывал своим (и не только) детям. Юрий Олеша рассказывал «Три толстяка» Вале Грюндзайд. Льюис Кэррол рассказывал «Алису в стране чудес» Алисе Лидделл. Ричард Адамс придумал «Уотершип Даун» (в переводе превратившийся в «Обитателей холмов») для своих детей. Отфрид Пройслер, автор «Маленькой Бабы Яги» и «Маленького привидения», писал: «Я получал большое удовольствие, рассказывая что-либо детям. Оставалось сделать следующий шаг — записать эти истории. Так я нашел свою публику». Если верить словарю «Зарубежные детские авторы в России», то Толкиен тоже начинал с таких историй. Так же начинали писать Фрэнк Баум, Вильгельм Гауф и, естественно, Алан А. Милн.

Естественно, когда наш хороший товарищ Володя Федоров однажды проболтался в компании о том, что он когда-то записывал сказку, которую рассказывал своим детям, мы тут же вспомнили всех вышеупомянутых литераторов и потребовали от Володи немедленно раскопать своих подвалов и шкафов перетрясти, но найти эту сказку. Нашел, набрал на компьютере и даже нашел иллюстратора, который нарисовал обложку. В конце концов, книжка попала на многие книжные сайты, включая Флибусту и Либрусек.

Сюжет, в общем-то, незамысловат, но так и должно быть в детской книжке. Зато воплощение сюжета на удивление добротное. На некоем острове Левикорбитания (пять с плюсом!) живет мальчик Джим по прозвищу Гусиное Перо. Родители у него погибли, а его принимает на воспитание шайка разбойников. С корыстным, разумеется, умыслом — сделать из него отличного воришку. Джиму их затея не нравится, не нравятся и сами разбойники, и он от них убегает. Все остальное время они пытаются его поймать и отомстить. Скрываясь от разбойников, Джим находит хороших друзей среди полицейских и других экзотических существ, вплоть до гномов и говорящих волков. Конец у сказки, разумеется, счастливый (терпеть не могу другие), но между началом и концом происходит столько всякого интересного и страшного, что мне ни разу не пришлось пожалеть, что я взялся за книжку.

И заметьте, никаких этих нынешних тенденций. Повествование совершенно не «клиповое». Вместо утилитарности — увлекательность. Вместо липовой «коммуникативности» — возможность просто почитать ее детям вслух, потому что книжка родилась из истории, рассказанной детям. Может, потому-то и ни одно издательство до сих пор на нее не позарилось?

Кстати, о знакомых. Не так давно, шелестя веб-страницами в поисках хороших детских книг, набрел на блог одной девушки, с которой мы случайно встречались где-то году в девяностом на съезде Партии Зеленых. Я приехал туда со знакомыми анархистами. Парадоксально, но анархисты собирались поучаствовать в создании партии, а мелкобуржуазный я собирался просто хорошо провести время и зайти в книжный магазин на Лубянке, тот, который потом окрестили «Библио-Глобусом». Жили мы в несуществующей более гостинице «Россия», в лифте которой познакомились с еще одной участницей съезда, юной девушкой Олей из Смоленска. Потом мы с ней обменялись несколькими письмами. Но жизнь активиста-эколога тяжела, и переписка вскоре заглохла. Но мне очень приятно было узнать, что Ольга Златогорская теперь небезызвестный писатель-фантаст, к тому же часто пишет для детей. Так вот, собственно, к чему это я. Она составила вот такой список детских книг, которые можно считать образцом жанра, показателем уровня качества: Обещанная планка. На мой взгляд, там многого не хватает (особенно настаиваю на книгах Константина Сергиенко), но, во всяком случае, на добрую половину мой такой же список пересекался бы с этим.

Thursday, February 26, 2015

Книги о беге III

Предыдущие статьи:

Книги о беге I

Книги о беге II

50/50: Secrets I Learned Running 50 Marathons in 50 Days -- and How You Too Can Achieve Super Endurance!

Running on Empty: An Ultramarathoner's Story of Love, Loss and a Record-Setting Run Across America.

Дин Карназис — один из самых известных ультрамарафонцев в мире. Или разрекламированных. Он родился в греческой семье в США. В детстве неплохо бегал, участвовал в соревнованиях, но лет в четырнадцать забросил спорт и подался в бизнес, органически сочетая его с алкоголем. А однажды, хорошенько отпраздновав свой тридцатый день рождения, он вышел на улицу и подумал, а не пробежаться ли. И пробежал в честь праздника 30 миль. Без малого пятьдесят километров выходит. Когда протрезвел, ему понравилось. Так с тех пор и бегает. Иногда в журналах пишут, что, мол, у его организма уникальные способности, позволяющие ему восстанавливать силы прямо на бегу, но это, скорее всего, очередные рекламные выдумки. За двадцать лет, прошедшие с того памятного дня рождения, он, среди прочего, выиграл знаменитый 217-километровый ультрамарафон Бэдуотер, который проходил в 49-градусную жару в Долине Смерти. В 2006 году он выиграл 160-километровый забег в Вермонте. Много раз участвовал в 160-километровой гонке Western States, финишируя быстрее 24 часов. Пробежал марафон на Южном полюсе в -25°С (для нас, правда, это вовсе не выглядит чем-то потрясающим :)). За 75 дней пробежал 3800 километров через США от одного побережья до другого. Без перерыва и сна пробежал 560 километров за 80 часов 44 минуты. За сутки пробежал пять марафонов подряд на беговой дорожке, подвешенной прямо над улицей в Нью-Йорке. Большинство этих затей были благотворительными, Дин собирал деньги в разные фонды, в основном для борьбы с ожирением среди детей.

Название его книги "50/50" становится понятнее, если дочитать до конца ее полное название: «50/50: Секреты, которые я узнал, пробежав 50 марафонов за 50 дней — и как вы тоже можете достичь сверхвыносливости». В 2006 году Дин Карназис за 50 дней умудрился принять участие в 50 марафонах, прошедших во всех 50 штатах США. К счастью, книга не только об этом монотонном мероприятии. Она хороша двумя вещами. Во-первых, Карназис дает множество советов бегунам — питание, тренировки, отдых, планирование соревнований, экипировка. Советы достаточно простые, ничего неочевидного, но многим они наверняка будут полезны. Вторая вещь, пожалуй, еще более ценна. Этот многодневный забег был хорошо разрекламирован, и множество бегунов старались принять в нем участие. Многие успевали поболтать с Карназисом, а он человек, судя по всему, общительный. В книге он пересказывает истории многих бегунов, и эти истории стоят того, чтобы прочесть «50/50». В общем, ничего из ряда вон выходящего, но общий настрой этих мини-биографий настолько жизнеутверждающий, что так и хочется пойти побегать :) Скажем, история Казухико Сакасита, паренька из Японии, который прилетел в США, чтобы пробежать марафон с Карназисом и доказать себе, что он достоин своей невесты. Он с колоссальным трудом добрался до финиша, рухнул в судорогах, но смог подняться на ноги и поклониться своей невесте, сказав ей «Большое спасибо». Очень по-японски. Пилот самолета Джонатан, который тоже бежал свой первый марафон, повредил колено и замотал его изолентой, чтобы добраться до финиша. Губернатор Арканзаса Майк Хакэби похудел на пятьдесят килограммов прежде, чем пробежал свой первый марафон. Некий неизвестный бегун вот уже двадцать пять раз пробежал марафон в Бостоне ради того, чтобы получить традиционный поцелуй от девушек из колледжа Уэлсли. В общем, байки, но очень мотивирующие. Соответственно, книгу стоит читать как раз тем, кому трудно заставить себя выйти из дома, кому нужно вдохновение, психологический стимул. В остальном немного монотонно. Хотя шутки Дина о его греческой семье и ее греческих нравах — шумных и безалаберных – очень радовали :)

Карназиса часто упрекают в том, что он злоупотребляет эффектностью в ущерб эффективности. Скажем, Скотт Джурек, один из лучших ультрамарафонцев в истории (я писал о нем тут: Книги о беге II), считает, что Карназис посредственный спортсмен, привлекающий внимание к своей персоне в ущерб настоящим спортсменам. Трудно сказать, насколько это правда. Скажем, Карназис был не первым, кто пробежал 50 марафонов за 50 дней, но кто знает имя Сэма Томпсона, который еще раньше пробежал 51 марафон за то же время? Томпсон, кстати, тоже сделал это в благотворительных целях. С другой стороны, если он не смог организовать должное внимание прессы, значит, с точки зрения благотворительности он проиграл Карназису? Словом, не очень хорошо понятно, по каким критериям оценивать пробеги Карназиса.

Еще один пример. В 2011 году у него ушло 75 дней на то, чтобы пробежать через США от берега до берега. Но еще в 2008 году Маршалл Ульрих сделал это за 52.5 дня. Именно Ульрих автор второй сегодняшей книги — «Running in Empty». Название многозначное. Автомобилисты так говорят, когда машина еще едет, но указатель бензина уже на нуле. Для бегуна это означает длительный бег без дополнительного питания, на пустой желудок. Мне кажется, что в этом названии есть и еще один смысл — что-то с эмоциональным опустошением. Ульрих человек непростой, и жизнь у него какая-то трудная выдалась. Для него обычно существовали две главные вещи в жизни, бизнес и спорт. На семью оставалось маловато времени. А когда любимая жена умерла от рака, новые жены такую жизнь не вытерпели. Ну, он и принялся себя гонять, как только мог. Между прочим, именно Ульрих тот самый ультрамарафонец, о котором рассказывают байку (совершенно правдивую), что он хирургически удалил себе ногти на ногах, чтобы не мешали при длительном беге. Так вот, Ульрих известен, между прочим, восемнадцатикратным участием в Бэдуотере. Четыре раза он эту гонку выигрывал, еще в те времена, когда она была на 18 километров длиннее, чем сейчас. Причем один раз он пробежал эту ультрамарафонскую дистанцию четыре раза подряд, а в другой раз — без всякой помощи, таща за собой тележку со всеми припасами и медикаментами. Еще он много раз участвовал и побеждал в мультигонках (это где бегут, едут на велосипеде, гребут на каноэ и т.п.). Ульрих также побывал на самых высоких вершинах всех семи континентов, включая Эверест, Эльбрус и массив Винсон в Антарктиде.

Пробег через Америку, о котором написана эта книга, Ульриху не очень удался. Он так и не смог побить рекорд, который принадлежит Фрэнку Джаннино, который в 1980 году пробежал из Сан-Франциско в Нью-Йорк за 46 дней 8 часов 36 минут. Впрочем, книге это не повредило. Как пишет Ульрих, «Я собирался написать книгу о приключении, но на самом деле это история о нашей с женой любви» (речь, кстати, о четвертой жене). В общем, так и получилось. Очень много написано о психологии, причем написано человеком надломленным, опустошенным. Читать это довольно тяжело и я до конца книги не добрался.

Wednesday, February 4, 2015

Лучшая книжная новость года, по-моему

14 июля выйдет новый старый роман Харпер Ли, автора «Убить пересмешника» (Сокращенная статья на русском есть тут) . Он называется “Go Set a Watchman”. Действие происходит в середине пятидесятых в том же старом добром Мейкомбе. Джин Луиза Финч возвращается из Нью-Йорка домой, к Аттикусу, и сталкивается с запутанными проблемами, как личными, так и политическими. Я так понимаю, что будет продолжена тема расизма и неравенства.

Самое любопытное, что это на самом деле не продолжение «Убить пересмешника», а наоборот. Харпер Ли написала “Go Set a Watchman” еще до «Пересмешника». Но редактор, которому попалась рукопись, настоял на том, чтобы воспоминания Джин Луизы о детстве были переработаны в отдельную книгу. Отдельная книга вышла, а основная часть была найдена только недавно. Ура, Глазастик снова с нами!

Tuesday, January 20, 2015

Книги о Швейцарии

Как всегда перед поездками в незнакомые места, собираясь в Швейцарию, я лихорадочно искал, что бы такого об этой стране почитать. Женева — это вам не Киев, она в литературе отметилась не раз.


Первым делом, конечно, рука потянулась к трехтомнику Макса Фриша и к Дюрренматту. Потянулась, но я быстро передумал. И того, и другого я уж сколько раз читал. Да и не так много у них специфически-швейцарского в книгах. Так, что-то среднеевропейское. Интернет на вопрос о швейцарской литературе отвечает обстоятельно, но не радуя открытиями:


Классиками швейцарской литературы на немецком языке являются Иеремия Готхельф (1797-1854) - священник, писавший о жизни фермеров в Эмментале, а также писатель Готфрид Келлер (1819-1890), который был против самой возможности существования швейцарской литературы как особого явления, считая себя немецким писателем.

Самым известным швейцарским литературным персонажем немецкого, да и вообще любого государственного языка в Швейцарии, несомненно, является девочка Хайди - героиня одной из самых популярных детских книг, когда-либо написанных в мире. Ее создателем была Джоанна Спири (1827-1901).

Роберт Вальзер (1878-1956) является самым известным швейцарским писателем начала 20-го века. Немец Герман Гессе (1877-1962), написавший культовые романы «Сиддхартха», «Степной волк» и «Игра в бисер», стал в 1923 году гражданином Швейцарии.

Другим немецким писателем, подолгу жившим в Швейцарии, был Томас Манн, прославивший Давос своим романом «Волшебная гора». В кантоне Граубюнден любил проводить время великий Ницше.

Наиболее известными деятелями швейцарской литературы на немецком языке второй половины 20-го века были Макс Фриш (1911-1991), написавший такие романы, как «Хомо Фабер», «Бидерманн и поджигатели», «Штиллер», и Фридрих Дюрренматт (1921-1990), написавший такие пьесы, как «Физики» и «Визит старой дамы».


Манна и Гессе я тоже люблю, но хочется чего-то еще более колоритного, чтобы сама страна была персонажем.


А что, если поискать книги, в которых действие происходит в Швейцарии? «Ангелы и демоны» Дэна Брауна. «Янтарный телескоп», Филип Пулман. «Flash forward», Robert Sawyer. Я когда-то читал что-то у Сойера, неплохая фантастика, но это не то, что я искал. «Одиннадцать минут» Пауло Коэльо, тем более не то. «Заговор Аквитания» Ладлэма, теплее, но там Швейцария — лишь одна из множества сцен. «Доктор Фишер из Женевы» — о, Грэм Грин замечательный писатель, и если бы я ехал на Гаити, я бы обязательно прочитал «Комедиантов», но это не тот случай.


Возможно, я нашел бы что-то подходящее в антологии швейцарских рассказов «С трех языков», напечатанной в спецномере «Иностранной литературы» в ноябре 2013, но искать швейцарскую атмосферу в наборе случайных рассказов это стрельба наугад. Мне бы что-то такое специфическое, чтобы сразу всплывало в памяти, как только окажешься в тех местах...


Потом нашел я такое странное произведение как «Базельский мир» Всеволода Бернштейна.


В часах с маркировкой swiss made должно быть не менее 50% деталей, произведенных в Швейцарии. И «Базельский мир» распечатан на швейцарской бумаге, которая сама по себе является большой редкостью. Далее сборка. Часы должны быть собраны в Швейцарии. Сборка книги – это переплет. «Базельский мир» переплетен в швейцарской типографии Druckerei Kocherhans AG.

Что еще объединяет книгу «Базельский мир» с часами – это наличие дополнительных функций или усложнений. Вместо банальной закладки в распоряжении читателя имеется уникальный счетчик страниц, который самим своим видом напоминает часовой циферблат. Поворотом диска номер на шкале совмещается со стрелкой на внутренней стороне обложки – и страница, на которой вы прервали чтение, будет быстро найдена, когда вы решите продолжить.

Закономерный вопрос: зачем это нужно? Дело в том, что печатная книга больше не главный носитель информации, ее вытесняют современные цифровые устройства. Чтобы печатная книга не исчезла совсем, ее роль нужно переосмыслить. Это одна из попыток переосмысления – превратить книгу в вещественный символ ее содержания. Действие происходит в Швейцарии? Значит, бумага должна «помнить» швейцарское солнце и швейцарскую почву, каждого экземпляра должны коснуться руки швейцарских мастеров- переплетчиков.


Эта похвальба меня начисто отвратила от книги. Потому что если бы в книге действительно была Швейцария, не было бы нужды вставлять в нее Швейцарию какими-то другими способами. А так это очень похоже на компенсацию отсутствия литературных ценностей.


Словом, в конце концов я набрел на книжку, которая вполне меня удовлетворила если не возможностью погрузиться в атмосферу страны (зачем, если я и так в нее погружен?), то своей темой — русские в Швейцарии. Ну, почти про меня!


Итак, мой путеводитель по Женеве и другим городам альпийской страны — «Русская Швейцария: литературно-исторический путеводитель». Ну, вы понимаете, что я не мог пройти мимо! Автор — Михаил Шишкин.


«Русская Швейцария» — вот это уж точно книга Swiss made. И дело-то не в том, где сделана бумага, на которой она напечатана, а в аккуратности перечисления всех, иногда совершенно безвестных, русских и советских людях, побывавших и хоть как-то отметившихся в этих местах. В педантичном перемещении по швейцарским городам и немного занудном повторении одних и тех же людей, в этих городах поживших. Иногда, признаться, становилось скучно при виде очередной главы, написанной будто под копирку: в городе N побывал в составе русской делегации император (вернее, тогда еще цесаревич) Павел под псевдонимом князь Северный, потом туда приезжал Карамзин, потом Достоевский или Тютчев, потом жили такие-то известные русские народники. Бакунин, Ленин или Плеханов. Дягилев, Набоков. Потом то же самое про город M, но со сдвигом дат на один-два года. Эти кочующие из города в город русские немного утомляют, но, к счастью, их жизни все время переплетаются с историями других людей, среди которых попадаются просто шедевры, достойные стать сюжетами романов и сериалов. Это особенно относится к молодежи, которые приезжали в Швейцарию учится в университетах, но быстро увлекались революционным движением, по-юношески безрассудно, с головой, в него уходившим, забывая обо всем на свете. Многие из них в конце концов бросали учебу, уезжали в Россию делать революцию, были сосланы куда-нибудь в Сибирь и там угасали, кто тихо, кто вспышкой. В Швейцарии пожили и были отмечены Шишкиным такие знаменитости, как Нечаев, автор «Катехизиса революционера» и убийца. Он был в конце концов арестован и после долгих колебаний выдан России. Колебания были вызваны тем, что выдать его означало пойти на сотрудничество с русским царизмом, что для вольнолюбивых швейцарцев было в высшей степени неприятно. Или Гершуни, основатель партии эсеров и врач-бактериолог, бежавший из сибирской ссылки через Америку в Европу, осевший в Цюрихе и там умерший от рака легких. Отец русского марксизма Павел Аксельрод, по совместительству владелец успешного кефирного заводика в Женеве.


Не меньше впечатляют причудливыми поворотами биографий писатели, музыканты, художники. Максимилиан Волошин, о котором его сестра вспоминала: «Как и многие молодые люди тех лет, он одно время увлекался Оскаром Уайльдом. Прочитав “De Profundis”, написанную в тюрьме, он повторил путь поэта – начал читать Евангелие. Очень характерно для той эпохи то, что моя мать всё это считала ненормальным. Она требовала, чтобы он обратился к психиатру Монакову, который в то время жил в Цюрихе. Психиатр предостерег его от Евангелия как от “нездорового чтения”. Очень типично для русских, что тот же самый доктор Монаков, тогда выступавший столь рьяным последователем атеизма, позднее написал книгу, содержащую чудесные мысли о существе Христа».


В Швейцарии Толстой написал свой рассказ «Люцерн», вспоминая о котором, именно в Швейцарии и о Швейцарии Ходасевич написал стихотворение «В этом глупом Швейцерхофе» (В этом глупом Швейцерхофе, приготовившись к отъезду, хорошо пить черный кофе с рюмкой скверного ликера...). В Швейцарии жил основатель антропософии Рудольф Штейнер, и там он решил построить храм своего вероучения, Гётеанум, в строительстве которого активно участвовало множество русских, включая Волошина, Андрея Белого, Вячеслава Иванова и Ольгу Форш. В Швейцарию в конце концов переехал Рахманинов, которому надоели США и Франция. В швейцарских Альпах ловил бабочек Набоков. Салтыков-Щедрин, Кропоткин, Суриков, Бунин, Брюсов, Жуковский, Тургенев, Нижинский и Кшесинская, Герцен, сестры Цветаевы и множество других, не таких знаменитых людей — бери книжку по истории русской культуры, тыкай пальцем в первую попавшуюся фамилию, и окажется, что этот человек тесно связан со Швейцарией. В общем, вот так и получилось, что книга Шишкина стала нашим лучшим путеводителем. Мы, конечно, увидели очень немногие из мест, связанных с русской культурой, но само знание того, кто именно ходил по этим улицам и горным тропам, разглядывал эти памятники и водопады, немного меняет сознание.


Кроме Шишкина, были еще три книги, которые помогли совсем иначе увидеть некоторые места. Во-первых, конечно, «Последнее дело Шерлока Холмса». Я был обязан посмотреть на Рейхенбахский водопад! Но получилась совершенно анекдотическая поездка. Мы отправились в тот самый городок Мейринген, где жили Холмс с Ватсоном:


3 мая мы пришли в местечко Мейринген и остановились в гостинице «Англия», которую в то время содержал Петер Штайлер-старший. Наш хозяин был человек смышленый и превосходно говорил по-английски, так как около трех лет прослужил кельнером в гостинице «Гровнер» в Лондоне. 4 мая, во второй половине дня, мы по его совету отправились вдвоем в горы с намерением провести ночь в деревушке Розенлау. Хозяин особенно рекомендовал нам осмотреть Рейхенбахский водопад, который находится примерно на половине подъема, но несколько в стороне.

Это — поистине страшное место. Вздувшийся от тающих снегов горный поток низвергается в бездонную пропасть, и брызги взлетают из нее, словно дым из горящего здания. Ущелье, куда устремляется поток, окружено блестящими скалами, черными, как уголь. Внизу, на неизмеримой глубине, оно суживается, превращаясь в пенящийся, кипящий колодец, который все время переполняется и со страшной силой выбрасывает воду обратно, на зубчатые скалы вокруг. Непрерывное движение зеленых струй, с беспрестанным грохотом падающих вниз, плотная, волнующаяся завеса водяной пыли, в безостановочном вихре взлетающей вверх, — все это доводит человека до головокружения и оглушает его своим несмолкаемым ревом.

Мы стояли у края, глядя в пропасть, где блестела вода, разбивавшаяся далеко внизу о черные камни, и слушали доносившееся из бездны бормотание, похожее на человеческие голоса.

Дорожка, по которой мы поднялись, проложена полукругом, чтобы дать туристам возможность лучше видеть водопад, но она кончается обрывом, и путнику приходится возвращаться той же дорогой, какой он пришел.


Мы поднялись до водопада. Там, вообще-то, ходит фуникулер, но осенью все швейцарские достопримечательности не работают (как и музей Холмса в Мейрингене), и мы с удовольствием прогулялись пешком. Да даже если бы он работал, мы должны были пройти по пути Холмса. Оказалось, что и сам водопад осенью тоже не работает. Вместо «вздувшегося горного потока» мы увидели тоненькую струйку, которая даже до земли не долетала — ее подхватывал ветер, разбивал на капли и зашвыривал обратно на вершину утеса, с которого она пыталась упасть. Но зато мы видели, где погиб Мориарти! И видели засохший венок с посвящением Холмсу, все еще лежащий на том самом уступе, где когда-то лежал портсигар с запиской, оставленной для Ватсона.


Во-вторых, мой любимый «Франкенштейн». Ведь Виктор Франкенштейн родом из Женевы. Правда, сама Женева в книге фигурирует мало, но зато как впечатываются в память страницы о близлежащих местах, вроде ледника Мер де Гляс (Море льда) и горе Монтанвер, что рядом с Шамони. И как эти слова вспоминаются, когда стоишь на том самом крутом склоне горы:


Склон горы очень крут, но тропа вьется спиралью, помогая одолеть крутизну. Кругом расстилается безлюдная и дикая местность. На каждом шагу встречаются следы зимних лавин: поверженные на землю деревья, то совсем расщепленные, то согнутые, опрокинутые на выступы скал или поваленные друг на друга. По мере восхождения тропа все чаще пересекается заснеженными промоинами, по которым всякую минуту скатываются камни. Особенно опасна одна из них: достаточно малейшего сотрясения воздуха, одного громко произнесенного слова, чтобы обрушить гибель на говорящего. Сосны не отличаются здесь стройностью или пышностью, их мрачные силуэты еще больше подчеркивают суровость ландшафта. Я взглянул вниз, в долину; над потоком подымался туман; клубы его плотно окутывали соседние горы, скрывшие свои вершины в тучах; с темного неба лил дождь, завершая общее мрачное впечатление.

...

Я немного посидел на скале, нависшей над ледяным морем. Как и окрестные горы, оно тоже тонуло в тумане. Но вскоре ветер рассеял туман, и я спустился на поверхность глетчера. Она очень неровна, подобна волнам неспокойного моря и прорезана глубокими трещинами; ширина ледяного поля составляет около лье, но, чтобы пересечь его, мне потребовалось почти два часа. На другом его краю гора обрывается отвесной стеной. Монтанвер теперь был напротив меня, в расстоянии одного лье, а над ним величаво возвышался Монблан. Я остановился в углублении скалы, любуясь несравненным видом. Ледяное море, вернее, широкая река вилась между гор; их светлые вершины нависали над ледяными заливами. Сверкающие снежные пики, выступая из облаков, горели в лучах солнца. Мое сердце, так долго страдавшее, ощутило нечто похожее на радость. Я воскликнул: «О души умерших! Если вы витаете здесь, а не покоитесь в тесных гробах, дайте мне вкусить это подобие счастья или возьмите с собой, унесите от всех радостей жизни!»


И, наконец, третья книга — «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина. Приехав, по его примеру, на Рейнский водопад и убедившись, что он, в отличие от Рейхенбахского, работает круглосуточно, мы, как Карамзин, попались на нехитрую удочку:


«Мы стояли очень тихо и смирно, минут с пять не говорили ни слова и боялись взглянуть друг на друга. Наконец я осмелился спросить у моего товарища, что он думает о сем явлении? “Я думаю, – отвечал Б***, – что оно – слишком – слишком возвеличено путешественниками”. – “Мы одно думаем, – сказал я…”»

На следующий же день, к счастью, открывается недоразумение, случившееся накануне. Всё дело оказывается в точке, с которой надобно любоваться падающим Рейном. Теперь русский путешественник вполне доволен: «Друзья мои, представьте себе большую реку, которая… с неописанным шумом и ревом свергается вниз и в падении своем превращается в белую кипящую пену. Тончайшие брызги разновидных волн, с беспримерною скоростию летящих одна за другою, мириадами подымаются вверх и составляют млечные облака влажной, для глаз непроницаемой пыли. Доски, на которых мы стояли, тряслись беспрестанно. Я весь облит был водяными частицами, молчал, смотрел и слушал разные звуки ниспадающих волн: ревущий концерт, оглушающий душу! Феномен действительно величественный! Воображение мое одушевляло хладную стихию, давало ей чувство и голос: она вещала мне о чем-то неизглаголанном! Я наслаждался – и готов был на коленях извиняться перед Рейном в том, что вчера говорил я о падении его с таким неуважением. Долее часа простояли мы в сей галерее, но это время показалось мне минутою».


И последнее литературное (ну, почти литературное) впечатление от Швейцарии, к которому я хотел бы примазаться. Александр Исаевич Солженицын:


«Сейчас я приехал в Швейцарию и должен вам сказать – нисколько я не снимаю своей критики западных демократий, но должен сделать поправку на швейцарскую демократию… Вот, швейцарская демократия, поразительные черты. Первое: совершенно бесшумная, работает, ее не слышно. Второе: устойчивость. Никакая партия, никакой профсоюз забастовкой, резким движением, голосованием не могут здесь сотрясти систему, вызвать переворот, отставку правительства, – нет, устойчивая система. Третье: опрокинутая пирамида, то есть власть на местах, в общине, больше, чем в кантоне, а в кантоне – больше, чем у правительства. Это поразительно устойчиво. Потом – демократия всеобщей ответственности. Каждый лучше умерит свои требования, чем будет сотрясать конструкцию. Настолько высока ответственность здесь, у швейцарцев, что нет попытки какой-то группы захватить себе кусок, а остальных раздвинуть, понимаете? И потом, национальная проблема, посмотрите, как решена. Три нации, даже четыре, и столько же языков. Нет одного государственного языка, нет подавления нации нацией, и так идет уже столетиями, и всё стоит».

Thursday, November 20, 2014

C: Александр Гротендик

Этим летом, прочитав несколько книг о математике и математиках, я встретил упоминание об очень интересном человеке, которого зачастую ставят в один ряд с такими математиками, как Гаусс, Эвклид или Риман — Александре Гротендике. Я давал ссылки на его биографию здесь, в блоге. Неделю назад, 13 ноября, Гротендик умер в возрасте 86 лет. Одним гением меньше.

Alexander Grothendieck, Brilliant Jewish Mathematician, Dies at 86

Евангелие от Гротендика

Урожаи и посевы, философская автобиография Гротендика

Tuesday, September 30, 2014

Встреча двух миров. Сципион Африканский. Татьяна Бобровникова

Вот, наконец, и дошли руки до купленных полтора года назад книг Татьяны Бобровниковой, которыми я хвалился еще тогда (Цицерон. Интеллигент в дни революции. Татьяна Бобровникова). Первая из них, которую я больше всего хотел прочитать, называется «Встреча двух миров» и посвящена тому периоду, когда римляне и греки впервые близко познакомились друг с другом. Интереснейшая история, в общем-то. Римляне тогда были мрачным и дремучим народцем с диковатыми обычаями. Так сложилась история, что им пришлось повоевать со всеми вокруг, в том числе с Македонией, а для этого нужно было добраться до Греции. Римляне полагали, что они сами происходят от греков, точнее, от троянцев. Но кого они увидели в Греции? Греки к тому времени уже утратили благообразный вид гомеровских героев и сокрушителей персов и превратились в толпу вредных и ненавидящих друг друга скандалистов, готовых в любое время дня и ночи сделать гадость ближнему своему. Они воевали друг с другом, обманывали и продавали друг друга в рабство. Нужно отдать должное римлянам, они сумели разглядеть положительные стороны Греции. Они пришли в такой восторг от греческого искусства, науки и философии, что ради памяти о великом прошлом Греции приняли на себя труды по водворению порядка в этой стране. Настоящим потрясением для греков оказалось то, что после этого римляне никого не ограбили, не обратили в рабство и даже не разорили. Только в редких случаях, когда греческие безобразия им надоедали, они принимали меры. Так, после очередной войны они взяли большое число политических деятелей в заложники и увезли их в Рим.

Среди них был главный герой книги, Полибий — греческий политик и историк. Он и его друг, римлянин Сципион, в книге Бобровниковой оказываются типичным греком и типичным римлянином, воплощениями своих народов, которые открывают друг в друге самые замечательные достоинства и становятся лучшими друзьями.

Вообще-то, я надеялся, что это будет именно книга о Полибии. Уж очень он интересный человек. Во-первых, он поразительно умен. Он стал первым историком, не только описывающим происшедшие события, но и объясняющим, почему они произошли. Во-вторых, он неимоверно любопытен и изъездил множество стран античного Средиземноморья, а значит, ему есть, о чем рассказать. Он побывал в Карфагене, добрался до Атлантического океана в район нынешнего Марокко, был в Испании, в Галлии, на Востоке, в Египте. Он лично видел все те места, в которых происходили описываемые им события. Зачастую только благодаря этому он в состоянии понять, что, как и почему произошло.

Вот что пишет Бобровникова о его вдумчивом стиле:

Я приведу несколько примеров его объяснений. Спарта и Афины боролись за гегемонию в Элладе. Победила Спарта. Она вышла из войны много сильнее, чем была вначале. До войны она была бедна, теперь богата; до войны у нее было только сухопутное войско, теперь великолепный флот. Ее гарнизоны занимали все важнейшие пункты в Элладе. Армия не знала равных. И вот прошло всего тридцать лет, и могущество Спарты пало, и пало навек. Что же произошло? Полибий считает, что сила спартанцев заключалась в их государстве, знаменитом строе Ликурга. Государство это, по его мнению, устроено было очень продуманно. Равенство земельных участков, отсутствие золота, железные деньги и простота жизни надежно скрепляли общину. «Но мне кажется, он (Ликург. — Т. Б.) совсем не позаботился о приспособлении своего государства... к завоеваниям других народов, к господству над ними и вообще к расширению внешнего владычества». Иными словами, этот строй рассчитан был на полную изоляцию. Для этого служили закрытые границы и неконвертируемая валюта — железные деньги Ликурга. Между тем спартанцы с давнего времени всегда стремились именно к власти над окружающими народами. Наконец, они своей цели достигли. Теперь они уже не могли жить в изоляции. Их флот объезжал Средиземное море, они ездили не только по Элладе, но и в далекие земли Востока. «Стало ясно, что железных денег... недостаточно, ибо нужна была общепринятая монета и наемное войско». Изоляция кончилась, в страну хлынуло золото, равенство отошло в область преданий, строй Ликурга рухнул, а вместе с ним и силы Спарты.

Говоря об истории Пелопоннеса, Полибий пишет, что ахейцы силой и храбростью уступали аркадцам и некоторым другим народам. «По какой же причине народы только что названные и все прочие пелопоннесцы соглашаются сейчас участвовать в союзе ахеян?.. Отвечать, что это — дело судьбы, никак нельзя и было бы нелепо, лучше поискать причины. Как обыкновенные, так и необычайные явления имеют каждое свою причину». Причины же, согласно Полибию, в том, что конституция ахейцев строится по федеративному признаку и ни один город не имеет преимущества над другим.

Первым крупным столкновением римлян с македонцами была битва при Киноскефалах. И Полибий задается вопросом, почему римляне победили. Победы Ганнибала над римлянами, говорит он, объясняются исключительн оталантами самого Ганнибала, а не преимуществами его военного строя. Это ясно видно, во-первых, из того, чт осам он заимствовал римское построение и одел своих воинов в римские доспехи, то есть признавал преимущества римской военной системы. Во-вторых, римляне победили сразу же, как только у них появился полководец столь же гениальный, как Ганнибал. Не то с римлянами и македонцами. Оба народа считаются искусными и смелыми воинами. Им случалось не раз и не два скрестить оружие, и римляне неизменно «выходят из военных состязаний с первой наградой». Тут, очевидно, дело именно в военном строе обоих народов. Поэтому необходимо исследовать их боевое построение. У римлян был легион, у македонцев — фаланга. И тут следует экскурс с подробнейшим и обстоятельным сравнением обоих боевых построений.

Таким образом, Полибий думает и над причинами победы армий, и над падениями царств земных, и над отдельными битвами, и над судьбой отдельных государств. Он тщательно разбирает планы сражений, он исследует законы, постановления и даже формы собственности. Он вдумывается в поведение народов и политиков.

Сдается мне, что мы с Полибием могли бы отлично поладить, у нас много общего, мне кажется. Его мнение относительно государственного строя я тоже, пожалуй, разделяю, хотя Татьяна Андреевна почему-то называет его неожиданным для современного человека:

И конечно, важен государственный строй, хороший он или плохой. Он-то и лепит окончательно характер народа. Но что значит хороший строй? Какой тут критерий? Порядок, свобода, успех в делах или народное преуспеяние и богатство? Ответ Полибия для современного человека неожиданный. Нравственные качества граждан... «Если у какого-нибудь народа мы наблюдаем добрые обычаи и законы, мы смело можем утверждать, что хорошими здесь окажутся и люди, и общественное устройство их. Точно так же, если мы видим, что в частной жизни люди корыстны, а в государственных делах — несправедливы, можно с большой вероятностью предположить, что и законы их, и нравы частных лиц, и весь государственный строй негодны».

История, которую он пишет, отличается от трудов других античных историков принципиально новым подходом, но и на работы современных историков она, конечно, тоже непохожа. В первую очередь целью, ради которой написана:

История способствует нравственному исправлению людей. Ибо «лучшей школой для правильной жизни служит нам опыт, извлекаемый из правдивой истории событий». И Полибий настойчиво стремится достигнуть этой цели — нравственного воспитания читателя.

История Полибия — почти художественное произведение. Собственно, в те времена иначе и не бывало. Раз уж ты пишешь историю, то изволь писать литературно:

История издавна считалась частью изящной словесности. Все великие историки Древности — Геродот, Фукидид, Тацит — были в то же время крупнейшими писателями. Хотя в XIX веке взгляды на историю сильно изменились, историки по-прежнему блестяще владели пером. Книги Буассье, Масперо, Тэна, Тураева, Соловьева, Карамзина и Ключевского — это настоящие художественные произведения. Но в XX в. произошел переворот. Умение писать считается теперь не только не достоинством в историке, но недостатком, причем недостатком позорным, свидетельствующем о несерьезности, ненаучности автора.

Бобровникова, кстати, тоже пишет художественную историю. В ее писательском стиле есть что-то от античности — просто и ясно.

Теперь о минусах книги. Во-первых, меня разочаровало то, что это не книга о Полибии. Он оказался всего лишь одним из самых известных людей того времени, главным событием которого и стала встреча двух миров, взаимное открытие Греции и Рима. А я так надеялся, что книга о нем... И во-вторых, текст книги очень во многом пересекается со «Сципионом Африканским». То есть, настолько, что буквально страницами его воспроизводит. Кстати, любопытно, что пересечение идет именно с книгой о Сципионе Старшем, с которым Полибий встречаться не мог, а не с другой книгой Т. А. Бобровниковой о Сципионе Младшем. Правда, эту вторую книгу я читал давно, может быть, из нее тоже позаимствовано немало текста.

А вот как раз книжка о Сципионе Старшем (Африканском) мне понравилась. Она почти так же хороша, как «Повседневная жизнь римского патриция» о Сципионе Младшем. В ней больше римской повседневности, обычной античной жизни. Правда, главный герой в ней совсем не повседневен, но тем интереснее. Сципион Старший всегда славился пренебрежением к традициям, к правилам и мнению простой римской общественности, и этим отличался от Младшего — почти идеального римлянина. Пожалуй, контраст между ними — лучшая иллюстрация к описанию республиканского Рима. Они, наверное, могли бы дать Плутарху материал для еще одной главы «Сравнительных жизнеописаний». Две книги вместе — почти обязательное чтение по истории Рима.