/* Google analytics */

Friday, May 18, 2018

Поезд на третьем пути. Дон-Аминадо


Воспоминания Аминада Петровича Шполянского, известного в начале двадцатого века под псевдонимом Дон-Аминадо поэта-сатирика. Пишет в основном о провинциальной жизни. Пишет неплохо, немного обрывочно, короткими абзацами, как бы с трудом вспоминая отдельные случайные события:

"Поэзия должна быть глуповата"...

Не этим ли пронзительным откровением Пушкина озарено было начало дней?.. Пролог истории одного поколения?

Всё в этом прологе было поэзией, выдумкой, преувеличением, миражем, обожанием и поклонением.

С ужасом и восторгом стояли мы пред единственным в городе оружейным магазином и мысленно выбирали двухствольные винтовки, охотничьи ножи и кривые ятаганы.

Зловещим шёпотом обсуждали грядущую экспедицию.

Портрет президента Крюгера с окладистой бородою и выбритыми усами -- был святыней.

Расстоянием не стеснялись. Жертвенный порыв с географией ни считался.

-- Из Треповки в Трансвааль прямо, без пересадки, на освобождение Буров!

Проклятие Англии, смерть лорду Китченеру!

В отряде было десять человек. Стрижка бобриком. В глазах сумасшедшинка. Фуражки на бок. Штаны со штрипками. В бляхах на поясах солнце играет.

Вперед без страха и сомнений

На подвиг доблестный, друзья!

...В одной версте от города, как раз за казенным садом -- шорох, враги, засада! два городовых, невидимая тьма родителей, и во главе -- Василий Касьянович Дубовский, классный надзиратель, по прозванию Козёл.

И сказал нам Козёл несколько слов, о которых лучше не вспоминать.

Стыд, позор, отобранные ятаганы, тёмный карцер, обитый войлоком.

А главное, -- издевательство и презрительные насмешки усатых восьмиклассников, говоривших басом и только о любви.

В течение двух недель, во время большой перемены, когда вся гимназия играла в чехарду и уплетала бутерброды с чайной колбасой, мы, защитники угнетённых народов, должны были исписывать страницу за страницей, повторяя одну и ту же фразу, придуманную самим Федором Ивановичем Прокешем, директором гимназии, добродушным чехом в синем вицмундире и благоуханных бакенбардах:

-- Ego sum asinus magnus.

Надо сказать правду, пережили мы эту первую мировую несправедливость довольно быстро, и духом не упали.

Поддержал нас только один Мелетий Карпович Крыжановский, которого за глаза называли просто Мелетием, учитель словесности и друг малых сих...

Сняв свои золотые очки, как это бывало с ним во всех торжественных случаях, и улыбаясь одними хохлацкими глазами, вовремя сказал он нам голубиное слово:

-- Все это пустяки, дети мои. А главное, когда будут вас на Страшном Суде допрашивать, какие были ваши на этом свете дела и занятия, так полным голосом и отвечайте:

-- Прежде всего, удирали к бурам!

И надев очки, и высоко подняв указательный палец, скороговоркой добавлял:

-- За это вам многое простится.

Запомнились две истории. Во-первых, о Саше Джибелли и Сергее Уточкине (тот самый, который пионер-авиатор, великий спортсмен в лучшем смысле этого слова):

Thursday, May 17, 2018

Станислав Лем. Геннадий Прашкевич, Владимир Борисов


То, что должно было быть биографией Лема, к сожалению, моих надежд не оправдало. Авторы как-то не смогли заглянуть пану Станиславу в душу и увидеть там что-то, о чем он сам умолчал или не знал. Если я и узнал из этой книги что-то новое о Леме как человеке, то только из его собственных (и его сына Томаша) цитат. Но зато уж эти цитаты мне очень на душу легли.

Когда мой сын изучал физику в Принстоне, я поддерживал с ним весьма интенсивную переписку. И он жаловался матери в письме, что отец, вместо того чтобы писать о своей внутренней жизни или расспрашивать о его настроениях, пишет о галактиках, о чёрных дырах, об искривлении пространства. Моя жена ему ответила: “Внутренней жизнью твоего отца являются именно чёрные дыры и галактики”.

...

В 1955 году Станислав Лем был представлен к «Золотому кресту Заслуги». Конечно, он принял эту награду. «Ибо я не оцениваю человечество как совершенно безнадёжный и неизлечимый случай».

...

[О «Сумме технологии»] Вся книга как бы является второй частью рассуждения, первая часть которого звучит: “если в результате такой или иной серии спровоцированных людьми катаклизмов нас не провалят в тартарары, то могло бы быть так или так…” Вся книга посвящена этому “так или так”. Об этом свидетельствует, между прочим, её иронический тон, весьма отчётливо проявляющийся во многих местах; это как бы представление для некоего дегенерата и пьяницы о том, какие перспективы открылись бы перед ним, если бы он захотел перестать быть тем и другим.

...

«Я отдаю себе отчёт в том, что очень затрудняю, а временами даже делаю невозможной работу своих переводчиков, когда нашпиговываю книги определениями, которые могут быть понятны лишь на польском языке, но ничего тут не поделаешь, — говорил Лем. — Всё же, что касается неологизмов, я ограничиваюсь минимумом. Если бы я на самом деле взялся придумать язык какой-то иной эпохи, то потратил бы полжизни на то, чтобы написать совершенно непонятную книгу, разве что добавил бы к ней словарь с энциклопедией, также придуманной мной. А пока скажу, что я всё-таки стараюсь избегать невольной юмористики и позволяю себе развлекательное словотворчество лишь в произведениях гротескового направления»

...

Мне бы хотелось дискутировать с академиями, потому что есть о чём дискутировать, а меня приглашают на встречу с молодёжью из экономическо-железнодорожного техникума. Что я могу сказать этой молодёжи?»

...

Я думаю, что трудность состоит в том, чтобы для каждой истории найти некий особый стилистический приём. В принципе, этот приём, этот языковый план, который господствует в большинстве рассказов сборника “Кибериада”, — это Пасек, пропущенный через Сенкевича и высмеянный Гомбровичем.

А вот эта история, произошедшая во время визита в СССР, по-моему, удивительна. Наверное, только физикам было позволено такое:

Tuesday, May 15, 2018

Ученик архитектора. Элиф Шафак


Элиф Шафак — турецкая писательница, но боюсь, что хвалят ее только потому, что она живет и в США тоже и издается одновременно на турецком и английском. Неудачный выбор для знакомства с турецкой литературой. Книга очень посредственная. Шестнадцатый век. Десятилетний индийский мальчик сопровождает белого слона ко двору султана Сулеймана Великолепного и потом всю жизнь проводит в Стамбуле, став учеником главного архитектора Оттоманской империи Синана. Абсолютно статичный герой, который ничуть не меняется на протяжении своей жизни. Даже там, где по сюжету ему за сорок, его все еще принимаешь за десятилетнего. Даже на детскую историческую литературу тянет очень слабо.

Monday, May 14, 2018

Дети Гитлера. Гвидо Кнопп


Исследование, посвященное Гитлерюгенду — его назначению, внутренней организации, методам работы с детьми и т.д. Я ожидал немного другого, потому что эти темы и так прекрасно известны по другим политическим детским организациям, от скаутов до пионеров. Мне-то хотелось больше личных воспоминаний, особенно от нонконформистски настроенных детей, а не просто: «Ходили в походы, пели у костра». Кстати, автор считает, что такие ностальгические воспоминания о детстве в Гитлерюгенд — попытка уклониться от ответственности:

Изображение отрывочных безобидных переживаний есть не что иное, как попытка ухода от ответственности за происходившее, объяснение свой собственной немощи. Действительно, что «плохого» можно найти в этих спортивных упражнениях с обручами на зеленой лужайке? Плохой была большая цель, которая скрывалась за попытками нацистского режима, — «притянуть к себе сердца молодежи», как того требовал Геббельс.

Не стоит, наверное, требовать от детей такого глубокого понимания. С другой стороны, бесспорно, что кое в чем Гитлерюгенд отличался от всех других политических детских организаций, и эти детали в книге особенно интересны, хотя и скудны. Мне кажется, что даже дети должны были бы как-то реагировать на попытки вбить им в головы привычку к безусловному повиновению:

Роберт Лей, выступая в Зонтхофене на празднике по случаю завершения учебы, заявил: «Мы хотим знать, несут ли эти мужчины в себе желание руководить, господствовать. НСДАП и её вожди должны хотеть господствовать. Мы хотим господствовать. Мы получаем радость от чувства господства не потому, что мы деспоты или посвятили себя служению тирании, а потому, что мы непоколебимо верим в истину: во всех делах только один может управлять и нести ответственность. Именно ему принадлежит власть.

Не говоря уж о таких специфически гитлерюгендовских методах воспитания:

Образовательный уровень детей падал с ужасающей быстротой. «Нас превращали в варваров, — вспоминает Йост Херманд о шокирующих формах воспитания со стороны вожатых. — Нас не только муштровали и тренировали во время военно-спортивных мероприятий. Нас обучали убивать животных, отрывать головы курам и голубям, забивать кроликов. Это делалось для того, чтобы мы закалились.» Йост Германд также свидетельствует о насилии, издевательствах и унижениях, бытовавших в среде подростков и о том, что лагерное руководство никоим образом не препятствовало этим безобразиям.

А уж личный вклад в государственную политику и подавно должен был раскрыть глаза всем:

Новое поручение касалось участия «детей Гитлера» в осуществлении преступной национал-социалистической расовой политики. Функционеры и активисты Гитлерюгенда принимали участие почти во всех жестоких акциях, проводимых гауляйтерами и войсками СС в захваченных восточных областях. Они тоже принимали решения о высылке людей или заселении, об их дальнейшей судьбе — оставить их в живых или уничтожить.

И вот тут начинается самое для меня интересное:

Monday, May 7, 2018

Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. Эразм Иванович Стогов


Читая мемуары, я зачастую сживаюсь с автором, сочувствую ему, вместе с ним проживаю его жизнь. Это происходит, когда человек мне симпатичен и близок, когда я его уважаю. А вот в случае с Эразмом Стоговым все было иначе. Он вызывает и неприязнь, и в то же время интерес — немного брезгливый, но все же. Я залпом прочитал ту часть его записок, которая была опубликована издательством «Индрик» и тут же бросился разыскивать фрагменты, опущенные при подготовке книги. Во-первых, меня особенно интересовала именно та часть его жизни, которую он провел в Сибири и на Камчатке, а во-вторых, потому что это просто изумительная иллюстрация самого настоящего, дистиллированного, двухсотпроцентно жандармского образа мышления. Если бы Стогов сам не написал свои записки, их нужно было бы сочинить.

С: Куда браузить


В прошлом году я писал, что мне очень понравился новый сайт «Арзамас». Не так давно набрел на еще один интересный литературный сайт «Полка». Я и обрадовался, и забеспокоился одновременно — а вдруг таких сайтов еще много, а я что-то в жизни упускаю. Пошел искать и быстро напал на еще одно место, которое буду теперь регулярно посещать: «Горький».

Пришлось в конце концов пересмотреть свой список книжных RSS-лент в Feedly. Если раньше там было несколько ЖЖ-шных и не только сообществ в духе «А подскажите, что бы мне такого почитать?», то теперь переключаюсь на эти три сайта. Кучка невелика, но могуча. Они втроем успевают создавать вполне достаточное количество статей, чтобы поддерживать мою жизнь в насыщенном состоянии. Впрочем, из ЖЖ в списке остается блог Ленинки. Больше пока ничего достойного не нашлось.

Из анекдотичного: разыскивая интересные книжные сайты, выгуглил ReadCafe.ru. Зашел посмотреть и читаю первые же слова: «Ищите, что почитать?» И больше я на этот сайт не захожу :)

Friday, April 27, 2018

Декабристы. Бригита Йосифова


Кажется, Эйдельман писал, что декабристы вдохновлялись примерами гражданского мужества из римской истории. При всем моем интересе к античной истории, сдается мне, что здесь ученики в очередной раз превзошли учителей, и декабристы в свою очередь стали теми образцами всего лучшего и достойного, на которых нужно воспитывать детей. Не исключаю, впрочем, что именно поэтому историю декабристов в двадцать первом веке если и вспоминают, то только для того, чтобы вывернуть наизнанку. Итак, классическая советская книга по истории движения декабристов. Написано в типичном советском стиле — без полутонов и неотвеченных вопросов. Скажем, о Каразине написано в безусловно положительном тоне:

«Неутомимая деятельность Каразина и глубокое научное образование его были поразительны, — писал Герцен, который знал его лично. — Он был астроном и химик, агроном, статистик, не ритор, как Карамзин, не доктринер, как Сперанский, а живой человек, вносивший во всякий вопрос совершенно новый взгляд и совершенно верное требование».

Сначала император беспрестанно посылает за ним, пишет ему собственноручные записки. Каразин, упоенный успехом, удесятеряет свои силы, пишет проекты, между прочим проект Министерства просвещения, подает записку об искоренении рабства (т. е. крепостного состояния) в народе, в которой прямо говорит, что после того, как дворяне освобождены им дарованной грамотой, черед за крестьянами; вместе с тем пишет о народных школах, составляет сам два катехизиса, один светский, один духовный.

А человек был в высшей степени неоднозначный.

Но эволюция и неоднородность взглядов декабристов все-таки упомянуты:

— Наша революция, — говорит Бестужев-Рюмин, — будет подобна революции испанской: она не будет стоить ни одной капли крови, ибо будет совершена одной армией, без участия народа.

...

— Народ должен разговаривать с похитителями власти не иначе как с оружием в руках, купить свободу кровью и кровью утвердить ее; безрассудно требовать, чтобы человек, родившийся на престоле и вкусивший сладость властолюбия с самой колыбели, добровольно отказался от того, что он привык считать своим правом, — подчеркнул П. Борисов.

Но вообще-то, поскольку движение декабристов — тема интереснейшая, то читать эту книгу абсолютно необходимо, несмотря на некоторые недостатки. Дальше — отдельные обрывки и впечатления.

Thursday, April 26, 2018

Голос Лема


Я уж начал было думать, что я разлюбил фантастику, что стал слишком стар для нее. Или она просто испортилась в последние десятилетия. За что ни возьмусь, скукотища страшная. Но вот попался мне этот польский сборник, и я понял, что нет, вкус к хорошей фантастике во мне еще теплится. «Голос Лема» — подборка рассказов и повестей, связанных с творчеством Станислава Лема. Связанных либо сюжетом (реже), либо просто общим ходом мысли (чаще). Отдаленно это похоже по идее на наши «Миры братьев Стругацких», но мне показалось, что поляки подошли к делу основательнее. Наши писатели, писавшие продолжения произведений Стругацких, почему-то считали хорошим тоном вывернуть исходное произведение наизнанку, так, что черное стало белым, а белое черным. Поляки, увы, больше любят Лема, чем мы — Стругацких. Для них оказалось важнее продолжить мысль пана Станислава, чем по-своему ее интерпретировать.

Из предисловия Яцека Дукая я так понял, что отношение к Лему в Польше тоже уже не восторженное: Но после 1989-го все изменилось: он стал лишь одной из тысяч звезд на небосклоне. Сейчас можно сызмальства зачитываться фантастикой, считать себя ее знатоком, ее преданным фанатом — а Лема вообще не читать или, прочитав одну-другую его книгу, сознательно отринуть их, как литературу неинтересную и несущественную; и не испытывать из-за этого ни малейшего дискомфорта при культурном обмене, при разговорах с другими читателями, при попытках понять современное творчество. Причинами Дукай называет, во-первых, то, что Лема включили в школьную программу (в начальной школе читают «Сказки роботов», потом — рассказы о Пирксе), а во-вторых, специфический язык Лема:

Вот и еще одно неожиданное препятствие — язык Лема: специфичный, разухабистый довоенный польский, сплетающий воедино техницизмы и чудесные резиновые неологизмы, юмористическую эквилибристику и пресные архаизмы: послойно, как в торте, этаж за этажом — для читателя XXI века он стал настолько же чуждым, как и польский Мицкевича. Ведь трудность чтения «Пана Тадеуша» заключается не в головоломных интеллектуальных вопросах, которые ставит эта литовская эпопея, а в непонимании текста на базовом уровне — его слов и предложений. Язык Лема, с этой точки зрения, постепенно с течением времени становился все более герметичным, уже поздняя эссеистика Лема возвела непреодолимо высокий барьер для потребителей культуры супермаркетов

Стругацких тоже молодежь перестала любить, хотя и по другим, как мне кажется, причинам. Но результат тот же:

Но в целом демаркационная линия прошла по 1989 году: кто успел войти в мир НФ раньше, тот с большой вероятностью «заразился Лемом». Тогда Лем и вправду был своеобразным Солнцем фантастической литературы: тем паче в 1970-х. Но после 1989-го все изменилось: он стал лишь одной из тысяч звезд на небосклоне. Сейчас можно сызмальства зачитываться фантастикой, считать себя ее знатоком, ее преданным фанатом — а Лема вообще не читать или, прочитав одну-другую его книгу, сознательно отринуть их, как литературу неинтересную и несущественную; и не испытывать из-за этого ни малейшего дискомфорта при культурном обмене, при разговорах с другими читателями, при попытках понять современное творчество.

Что было бы невозможно в случае аналогичного игнорирования, например, творчества Толкина. Даже если кто-то Толкина люто ненавидит, он вынужден ориентироваться в его произведениях, чтобы осмысленно участвовать в беседах о современной культуре, причем даже и не завязанных всецело на фантастику. В этом смысле творчество Лема может показаться литературным тупиком. Сколько вышло книжек, фильмов, игр, для полноценного восприятия которых необходимо чтение Лема? Их единицы, и они далеко не самые удачные.

Нынешние лемофилы представляют собой нечто вроде полутайного масонского братства, освященного НФ, узнавая друг друга по криптоцитатам, сладостно архаической терминологии («фантоматика», «интеллектроника») и характерному рефлексу отслеживания генеалогии идеи: «Об этом Лем уже писал здесь и здесь!» Остальные леминговски кивают: да-да, Лем это предвидел, а Достоевский — загадочная русская душа.

Как остановить такой тренд? Как удачно развернуть читателя к Лему?

Полагаю, одним из вариантов может стать именно такой литературный «альбом каверов». В истории музыки новые поколения часто открывали классику, услышав ее произведения в исполнении ровесников. И лишь затем они по собственной воле приходили к оригиналам.

Со Стругацкими аналогичный «альбом каверов» не только не помог, но как бы не сработал в обратную сторону. А что с Лемом?

Monday, April 23, 2018

Зоология и моя жизнь в ней. Евгений Николаевич Панов


Давно я не читал ничего про зверьков. Дай, думаю, возьму эту книжку. Вроде и воспоминания, но и про зоологию тоже, и то, и другое я люблю. Вот тут я и влип. С самого начала автор (доктор наук, между прочим, академик и лауреат госпремии РФ) дает понять, что никакой лирики-романтики не потерпит:

Никакого иного чувства, кроме негодования, у профессионала-зоолога не могут вызвать фильмы, которые фабрикуются следующим образом. Сначала какой-нибудь дилетант-недоучка пишет сценарий, в котором рассказывается, якобы, о судьбе конкретной особи, семьи или группы животных определенного вида. Затем, другой подобный же несостоявшийся зоолог кромсает километры документальных фильмов, снятых годами, и выбирает из них эпизоды, подходящие к канве сценария. Во всех них нам показывают, как будто, одних и тех же животных, терпящих постоянные опасности и чудом избегающих их. Все это сдобрено домыслами о том, что эти персонажи «думают» в тот или иной момент. Текст насыщен такими пустыми фразами как, например, «Хищнику нужно подобраться как можно ближе к добыче». И, наконец, подобного рода стряпня попадает в руки переводчика, который зачастую не вполне знаком не только с научной терминологией, но часто – и с родным языком. Ясно, что во всем этом нет ни капли научной правды.

И даже моему любимому Джеральду Дарреллу досталось персонально:

Должен признаться, что я сам не являюсь поклонником этого автора, во многом по тем же причинам, по которым не испытываю острого интереса к телефильмам о животных. В развлекательности ни Дарреллу, ни «Живой природе» отказать, разумеется, невозможно. Но мне как человеку, посвятившему свою жизнь зоологии, хочется узнать из книг названного автора не только о том, как поймать то или другое животное, и о его поведении при содержании в клетке, но также – о своеобразии и уникальности образа жизни данного вида в естественных условиях. Что же касается телепередач, о которых идет речь, то большинство из них идут в клиповом режиме. Видеоэпизоды обычно столь коротки, что у диктора попросту нет времени вдаваться в подробности в комментариях к происходящему на экране. А логика объяснений в такой ситуации может быть только предельно упрощенной. Текстовое сопровождение к фильмам, транслируемым по каналу «The Animal Planet», подчас настолько убого и насыщено, к тому же, фактическими ошибками, что возникает острое желание отключить звук.

А правильная научно-популярная литература должна быть такой:

Thursday, April 19, 2018

Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия. Мария Гессен


Не дочитал. Хотелось почитать что-то математическое, но эта книга к математике отношения не имеет. Я вообще не понимаю, откуда взялась эта книга и в чем смысл ее написания. Математики в ней нет, потому что автор не математик. Правда, автор и не психиатр и даже не психолог, но на каком-то основании считает себя вправе ставить диагноз синдром Аспергера. Автор, как вы понимаете, и не педагог, но очень самоуверенно обсуждает проблемы воспитания одаренных детей. Зато автор, несомненно, журналист, ибо только журналист может писать книгу о человеке, ни разу с ним не поговорив и не встретившись.

Если вам интересна математика, читайте книги, написанные математиками. Если вам интересна история Перельмана, читайте то, что пишут люди, с ним знакомые. Вот, например, прекрасное, очень глубокое интервью с Сергеем Рукшиным, преподавателем математического кружка, в котором начинал заниматься математикой Перельман:

Дорога в математику. Первая часть: о математическом центре Рукшина, о педагогике и о дополнительном образовании.

Григорий Перельман и другие ученики Вторая часть: о Григории Яковлевиче Перельмане, о международном математическом сообществе и чуть-чуть о книге Марии Гессен: На мой взгляд, это отвратительная стряпня, которая подгонялась под заранее выстроенную Машей гипотезу, а дальше обтесывалась. Это правда, которую насиловали до тех пор, пока она не сказала, что согласится со всем, лишь бы ее оставили в покое.

Все еще хочется почитать что-то математическое.