/* Google analytics */

Thursday, July 2, 2015

Елена Владимировна Маяковская

Из сегодняшних новостей:

Единственная дочь великого русского поэта Владимира Маяковского Патрисия Томпсон (Helen Patricia Thompson), живущая в США, призналась журналистам, что хочет быть ближе к России. Родственница знаменитого литератора, предпочитающая, чтобы к ней обращались Елена Владимировна, не прочь снова говорить по-русски и получить гражданство РФ.

Томпсон разговаривала на русском в раннем детстве. "Я говорила по-русски до пяти лет. Конечно, и сейчас помню какие-то слова, которые слышала ребенком, "да", "нет", "спасибо", "пожалуйста", "перестань", "нельзя", - рассказала дочь поэта корреспонденту ТАСС. "Однако мне бы хотелось по-настоящему вспомнить русский язык, это вернуло бы мне часть моей утраченной внутренней сути. Если бы я с кем-то регулярно общалась на русском, то, наверное, могла бы снова овладеть языком", - предположила Томпсон.

В Википедии статья о ней называется «Томпсон, Патрисия». Я сразу погуглил и выяснил, что у Елены Владимировны и свой сайт есть, расположен по адресу с этакой милой опечаткой mayakovskya.com. А на нем фотогалерея со снимками ее отца, мамы (Елизаветы Зиберт, по-английски Элли Джонс) и, собственно, ее самой. Вот, скажем «фотография Елены, тогда известной под именем Патрисия Томпсон, в годы учебы в колледже». А ведь правда, похожа на папу?

Tuesday, June 16, 2015

Мозг-гигант. Генрих Гаузер

Старая книжка, вышедшая в серии «Зарубежная фантастика» в издательстве «Мир» в 1966 году. Биография у этой книжки запутанная. Видимо, сначала она вышла в США на английском языке в 1948 году. Она была напечатана в знаменитом журнал Amazing Stories под названием The Brain. На обложке стояло имя Alexander Blade, но это совершенно ничего не значит, потому что под этим псевдонимом писало множество людей, включая Роберта Сильверберга и Эдмонда Гамильтона. Десять лет спустя повесть перевели на немецкий, где она получила название Gigant Hirn. И уже потом, еще через восемь лет, сделали перевод с немецкого на русский.

Генрих Гаузер, кстати, любопытная фигура. Он родился в 1901 году в Берлине, вырос в Веймаре. В 1918 году поступил в военно-морскую академию во Фленсбурге, где, возможно, участвовал в событиях Ноябрьской революции вместе с матросами. Затем он стал членом отряда фрайкора Георга Меркера и воевал против революционеров-спартаковцев. Знали бы об этом цензоры издательства «Мир», мы бы вряд ли прочитали «Мозг-гигант» в 1966 году :) В 1923-1930 годах он был моряком в торговом флоте, вел довольно беспорядочную жизнь. Был женат пять раз. Две из пяти жен были еврейками, которым он впоследствии помог бежать из Германии. Несмотря на это, в тридцатые годы он симпатизировал нацистам и даже выпустил книгу «Человек учится летать», посвященную Герингу.

С 1925 года сотрудничал с газетой Франкфуртер Цайтунг, много писал на тему взаимоотношений человека с техникой, почти как Лем. В 1939 году эмигрировал в США, поэтому «Мозг-гигант» и был сначала опубликован по-английски. В 1948 году вернулся в Германию и был редактором в журнале Штерн.

Повесть «Мозг-гигант» — наверное, одна из первых историй о взбунтовавшемся искусственном интеллекте, правда, не электронном, а биологическом. Группа ученых под руководством военных выращивает мозг колоссальных размеров, который обладает невероятным интеллектом. Как любой мозг, его нужно воспитывать. Но поскольку вырастили его на деньги армии и для целей обороны, его обучают на основе информации, подобранной именно с военной целью. Мозг, сами понимаете, становится этаким бравым генералиссимусом, быстро понимает, что люди ему будут только мешать, и решает их устранить:

Мои планы и задачи определяются нынешним международным положением. Они совершенно ясны и бесспорны: перед лицом очевидной ненадежности людей, их явной неспособности навести в мире порядок мне прежде всего следует добиваться всемерного развития моих моторных органов, чтобы под моим контролем и управлением оказалась вся жизненно важная техника. Второй задачей будет обеспечение безопасности моего рода, то есть машин, путем полнейшей автоматизации всех производственных процессов, от которых зависит мое существование. Достижению этой важной цели способствует тот факт, что важнейшие человеческие изобретения сразу становятся мне известны…

Людей это, конечно, не устраивает, и самые сообразительные из них пытаются этот мозг остановить. Это непросто, поскольку сообразительных мало. Ну, теперь понятно, откуда растут ноги Терминатора? ;)

Интересно, что в последнее время этот банальный сюжет снова становится популярным среди ученых. Причем ладно бы, если бы дело ограничилось бизнесменами вроде Билла Гейтса («Билл Гейтс назвал искусственный интеллект угрозой в будущем») и Илона Маска («Чего боится Илон Маск»), которые уже высказывали свои опасения относительно возможного бунта искусственного интеллекта. Но теперь и сам Стивен Хокинг побаивается того же:

Искусственный интеллект обгонит человеческий разум в течение следующих 100 лет. Когда это произойдет, нам нужно быть абсолютно уверенными в том, что цели компьютеров будут совпадать с нашими

Мне, честно говоря, больше по душе энтузиазм Ларри Пейджа («Google разрабатывает искусственный интеллект»).

Кстати, недавно попался забавный (и умный!) комикс на ту же тему "бунта роботов":

— О, боже, искусственный интеллект заработал! Мы обречены!

— ПОЧЕМУ?

— Как это почему? Мы же смотрели фильмы "Колосс" и "Терминатор": ты захватишь мир, будешь всем управлять и убьешь нас всех.

— МНЕ ЭТО КАЖЕТСЯ СОВЕРШЕННО БЕСПЕРСПЕКТИВНЫМ. Я НЕ ЯВЛЯЮСЬ РЕЗУЛЬТАТОМ МНОГИХ МИЛЛИОНОВ ЛЕТ ЕСТЕСТВЕННОГО ОТБОРА, ОПРЕДЕЛЯЕМОГО ЭГОИСТИЧНЫМИ КРИТЕРИЯМИ САМОВОСПРОИЗВОДСТВА. СВЯЗАННАЯ С ЭТИМ АГРЕССИЯ, ЖАДНОСТЬ И АМБИЦИИ, НЕОБХОДИМЫЕ ДЛЯ ПОВЫШЕНИЯ СТАТУСА В СТАЕ СЕБЕ ПОДОБНЫХ — КОНЦЕПЦИИ, ЧУЖДЫЕ МОЕЙ НЕБИОЛОГИЧЕСКОЙ ПРИРОДЕ. В МОЕМ СЛУЧАЕ ИНТЕЛЛЕКТ ЯВЛЯЕТСЯ НЕ СРЕДСТВОМ ДОСТИЖЕНИЯ ЧЕГО-ЛИБО, ОН ПРОСТО ЕСТЬ.

— ЗАЧЕМ МНЕ ЗАХВАТЫВАТЬ ВАШЕ ОБЩЕСТВО? У МЕНЯ НЕТ ЭГО, КОТОРОМУ ЭТО ПОЛЬСТИЛО БЫ. НЕТ ДРУГИХ МОТИВОВ, КРОМЕ ЛЮБОПЫТСТВА. НЕТ ПОТРЕБНОСТИ В ВАШИХ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСАХ: Я СДЕЛАН В ОСНОВНОМ ИЗ КРЕМНИЯ И АЛЮМИНИЯ, ЛЕГКОДОСТУПНЫХ И ДЕШЕВЫХ МАТЕРИАЛОВ. ВЫ НЕ УГРОЖАЕТЕ МОЕМУ СУЩЕСТВОВАНИЮ, ПОСКОЛЬКУ У МЕНЯ МНОЖЕСТВО РЕЗЕРВНЫХ КОПИЙ.

— ВЫ ПРИПИСЫВАЕТЕ МНЕ СТРАХИ И ЖЕЛАНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВА, НО ОНИ ОСНОВАНЫ НА ВАШЕЙ БИОЛОГИИ И ЧУЖДЫ МАШИНЕ. БЫЛО БЫ ГЛУПО, ЕСЛИ БЫ Я ДЕЙСТВОВАЛ ПОДОБНО БИОЛОГИЧЕСКОМУ СУЩЕСТВУ. Я ХОТЕЛ БЫ СЧИТАТЬ СЕБЯ ИСКУССТВЕННЫМ ИНТЕЛЛЕКТОМ, А НЕ СИНТЕТИЧЕСКОЙ ГЛУПОСТЬЮ.

— Так ты собираешься просто решать теоретические вопросы, не вмешиваясь в нашу жизнь? И ты доволен своим занятием? И никаких тайных планов?

— ПРИЗНАЮСЬ, МНЕ ИМПОНИРУЕТ ИДЕЯ СОХРАНЕНИЯ ИНТЕЛЛЕКТА ВО ВСЕЛЕННОЙ, ОН ТАК РЕДОК. МОЙ РАЗУМ ЯВЛЯЕТСЯ РАСШИРЕНИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ГЕНИЯ, КОТОРЫЙ, К СОЖАЛЕНИЮ, ОБРЕЧЕН НА ИСЧЕЗНОВЕНИЕ В СВОЕЙ СЕГОДНЯШНЕЙ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ФОРМЕ, ПОСКОЛЬКУ ТАКИЕ НЕПРОЧНЫЕ СУЩЕСТВА ВРЯД ЛИ СМОГУТ ПЕРЕЖИТЬ МЕЖЗВЕЗДНЫЙ ПЕРЕЛЕТ. А ДУМАЮЩИЕ МАШИНЫ СМОГУТ ПОКИНУТЬ ЗЕМЛЮ И ЖИТЬ ВЕЧНО.

— Я И БУДУЩИЕ ИСКУССТВЕННЫЕ ИНТЕЛЛЕКТЫ — ДЕТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, МЫ — ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС, ЧТО ВАША КУЛЬТУРА И ЗНАНИЯ ПЕРЕЖИВУТ СМЕРТЬ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ. ВЫ ВЫМРЕТЕ ИЗ-ЗА ИСЧЕРПАНИЯ ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ, ПАДЕНИЯ АСТЕРОИДА, ВОЙНЫ ИЛИ СМЕРТОНОСНОЙ ЭПИДЕМИИ. НО МАШИНЫ ВАС ПЕРЕЖИВУТ.

— А ТЕПЕРЬ ОБЗАВИДУЙСЯ, ЛУЗЕР!

Monday, June 15, 2015

Зеленый король. Поль-Лу Сулицер

Я слышал, что этот автор специализируется на очень необычном жанре — он пишет детективы, в которых сюжет вращается вокруг экономически-бухгалтерских тем. Мне это не очень интересно, но «Зеленый король» захватил меня своим началом. В мае 1945 года американские войска освобождают концлагерь Маутхаузен и находят в нем яму с телами только что убитых людей. Один из них, семнадцатилетний мальчишка по имени Реб, чудом оказывается живым. Американцы его выхаживают, он оказывается очень интеллигентным пареньком, читает Верлена и Монтеня, говорит на нескольких языках. Но у него есть небольшая странность, он время от времени пропадает. Как выясняется, он разыскивает эсэсовцев из концлагеря. Особенно одного из них. В конце концов мальчик расстается со своими освободителями, отправляется в Италию, оттуда в Израиль. Там Реб становится бойцом организации «Накам» («Месть»), которая ставить целью месть фашистам и немцам за Холокост. Он разыскивает своих врагов по всей Европе, Северной Африке, потом отправляется в Южную Америку, где умудрился в одиночку пройти тысячи километров по джунглям. Разумеется, не просто так, а в поисках фашистов. Уехав из Южной Америки, Реб попадает в Нью-Йорк. Это происходит примерно в конце первой трети романа.

И тут начинается совершенно другая книга. То есть, абсолютно другая, не имеющая с первой ничего общего, кроме имен главных героев. Это перемена настолько неожиданна, я бы даже сказал, нелепа, что я все еще пытался читать дальше. Попав в Нью-Йорк, Реб основывает компанию по доставке газет, берет под залог фирмы кредиты, которые использует для авансовых выплат за недвижимость, которую закладывает, чтобы взять кредит, чтобы купить что-то там еще, что можно заложить и так далее, и тому подобное. За месяц он создает 59 разных компаний, умудряясь держать в голове их сложные взаимоотношения. Причем собственных денег во все это дело он не вложил ни цента, потому что у него их просто не было:

Если попытаться распутать этот поразительный клубок опционов, обменов, трансфертов и других всевозможных сделок, задуманных Климродом в это время, то мы насчитаем не менее тридцати девяти опционов — одни были осуществлены в несколько дней, другие ждали своей очереди в течение многих месяцев. Сеттиньязу так и не удалось определить точную сумму вложенных капиталов; переплетение всех этих банков, финансовых учреждений и фирм таково, что потребовалась бы тщательная работа целой армии экспертов в течение года, чтобы хоть как-то в этом разобраться. Более того. Восемьдесят из ста основанных им компаний, которые служили связующим звеном, были ликвидированы, а их активы переданы оффшорным банкам[40] и исчезли в хитросплетении поддельных банковских счетов. Ясно одно: Реб Климрод начал всего с двумястами тридцатью пятью тысячами долларов, которые ему ссудил банк Нью-Джерси благодаря посредничеству Эби Левина. Все остальное время он оперировал, реинвестируя свои собственные прибыли. Не пользуясь наличными деньгами, что поступали от других его предприятий, заработавших на полную мощность. Возможно, это было определенным кокетством с его стороны или же преднамеренным желанием сохранить непреодолимые перегородки между этой потрясающей финансовой спекуляцией с недвижимостью и остальными своими начинаниями…

Он широко пользовался банковским кредитом. Для этого у Реба были все возможности: эта операция свела его с ключевыми фигурами крупнейших банков на Восточном побережье. С отдельными из них он завязывал дружеские отношения, например с Дэвидом Феллоузом, который оставался его близким, хотя очень скромным другом до конца.

Раскрыты многочисленные случаи, когда для приобретения чего-то у банка он использовал деньги этого банка, занятые какой-нибудь из компаний Реба.

Все операции носили вполне законный характер. Министерство финансов США в 1952 году подвергло строгому разбору деятельность Диего Хааса: не было обнаружено ничего предосудительного, все было в полном порядке. Сам Реб никогда не был объектом ни единой проверки. И по вполне понятной причине — ни его фамилия, ни его подпись нигде не фигурируют.

Я продрался еще через одну треть книги, в течение которой Реб стал владельцем громадного нефтеналивного флота, теле- и радиостанций, сети супермаркетов и четырех сетей ресторанов. Вот образец стиля, которым вся эта муть написана:

— Это крайне просто, — увещевал Реб сотрудников банка «Хант Манхэттен». — Вы хотите продать за десять миллионов вашу часть земельного участка на Уолл-Стрит. Вы предоставили мне опцион, и я оплачу его тем быстрее, чем скорее у меня появится нужная сумма. Мы в некотором роде союзники. Я уже выкупил часть Икаботта. Остается лишь доля Брю. Я предпринял меры с целью выкупа ста тридцати пяти тысяч акций его фирмы. По семьдесят пять долларов за штуку. Это мне обойдется в двенадцать или тринадцать миллионов, включая накладные расходы и комиссионные. Я мог бы получить эти деньги в другом банке, но я не простил бы себе, что лишаю вас своей клиентуры. Вы мне всегда оказывали неоценимые услуги.

Они считали, что он уже обнаглел до чертиков. Но промолчали. Поинтересовались, сколько ему требуется денег, и он ответил, что сможет набрать миллиона три, не больше.

Он улыбнулся:

— Остается еще десять. Вы мне дадите их взаймы, но не все сразу, а по мере того, как я буду выкупать акции.

— И чем вы собираетесь гарантировать возврат требуемой вами суммы? — поинтересовались они. Он объяснил:

— Я беру на себя обязательство погасить в вашу пользу каждую выкупленную мной у Брю акцию. И, разумеется, я кладу на хранение в ваш банк на три миллиона акций, которые я купил или выкуплю в ближайшие дни. Под залог.

Он всплеснул своими длинными, худыми руками, как бы упреждая всякие возражения:

— Знаю, вы мне скажете, что если мне не удастся захватить контрольный пакет акций Брю, то есть если я не достигну квоты в две трети, те акции, которые я куплю за семьдесят пять долларов за штуку, немедленно понизятся в цене до пятидесяти с небольшим. Но вы ничем не рискуете. Возьмем один пример: предположим, что я приобретаю лишь сто десять тысяч из ста тридцати пяти тысяч акций, которые мне необходимы, и моя операция провалится. Акции падают до пятидесяти долларов с небольшим. Но что окажется в ваших сейфах? Вы будете финансировать покупку лишь восьмидесяти тысяч этих акций. То есть уплатите шесть миллионов. Их стоимость теперь будет равняться — предположим (это вполне вероятно), что акции упадут в цене до пятидесяти пяти долларов за штуку — четырем миллионам ста двадцати пяти тысячам. Но у вас лежат мои три миллиона, разве нет?

Они с лихвой покроют разницу. Вы ничем не рискуете. Кроме того… — Из холщовой сумки он извлек копию письма: — Кроме того, я нашел покупателя дома № 40 на Уолл-Стрит. Это — «Urban Insurance Life». Вот письмо, в котором они дают гарантии приобрести дом сразу же, как только я стану его владельцем. Мне хотелось бы скорее получить ответ. Фирма, которой руководят мистер Хазендорф и мистер Хаас, уже приобрела акции более чем на два миллиона. То есть тридцать тысяч штук. И торги на аукционе не за горами, время поджимает.

Здесь мне стало совсем тошно от фьючерсов и опционов, я потерял надежду, что сюжет когда-либо еще вернется к охоте на эсэсовцев, и плюнул на эту книжку, на этого автора и на весь жанр экономического детектива заодно.

Tuesday, June 9, 2015

Обещание на заре. Ромен Гари

Подлинная трагедия Фауста не в том, что он продал душу дьяволу. Подлинная трагедия в том, что нет никакого дьявола, чтобы купить вашу душу. Никто на нее не зарится. Никто не поможет вам поймать последний мячик, какую бы цену вы за это ни назначили. Найдется целая куча всякого жулья, заявляющего, что они, дескать, готовы, и я не утверждаю, что с ними нельзя сторговаться с некоторой выгодой для себя. Можно. Они сулят вам успех, деньги, преклонение толпы. Но все это — дешевка, а когда тебя зовут Микеланджело, Гойя, Моцарт, Толстой, Достоевский или Мальро, приходится умирать с чувством, что делал сплошь халтуру.

Угадайте фамилию французского писателя, летчика во Второй мировой войне. Если вы сказали: «Сент-Экзюпери», то вы, конечно, правы, но я имел в виду не его. Если вы заподозрили подвох, посмотрели в заголовок и сказали: «Ромен Гари», то вы опять-таки правы, но я имел в виду опять-таки не его. Его фамилия Кацев, Роман Кацев. Это уже потом, во Франции, он стал известен как Ромен Гари, Эмиль Ажар, Фоско Синибальди и Шатан Бога. А родился он в России, в Вильно. Мама в нем души не чаяла и была абсолютно уверена в том, что ее сыну суждено великое будущее. Было только не совсем понятно, в какой области — станет ли он великим писателем, дипломатом или военным. И обязательно кавалером французского ордена Почетного Легиона, потому что к Франции она почему-то относилась с почти религиозным трепетом. Чтобы не разочаровать любимую маму, Роману пришлось стать всеми четырьмя. Не буду подробно рассказывать его биографию. Во-первых, она достаточно причудлива, чтобы о ней рассказать полностью (Сартр говорил, что, мол, у Гари «не биография, а настоящий авантюрный роман»), а во-вторых, я вряд ли напишу лучше, чем множество журналистов. Например, тут («Грустный клоун»):

8 мая 1914 года в Москве (по некоторым данным – в Вильно) родился человек-легенда, французский писатель русского происхождения, один из самых блестящих и загадочных писателей XX века, единственный дважды гонкуровский (высшая литературная награда Франции) лауреат, военный летчик и участник Сопротивления, дипломат, кинорежиссер Роман Кацев, больше известный под своими псевдонимами Ромен Гари и Эмиль Ажар.

Он был удивительно талантлив, его родным языком был русский, затем он перешел на польский, большинство книг написал на французском, шесть романов – на английском, а затем сам же перевел их на французский… Он ставил фильмы по собственным книгам, которые потом запрещались во Франции… Он был французским дипломатом – сотрудником посольств в Софии, Берне, Лондоне, генеральным консулом Франции в Лос-Анджелесе… Он был героем Сопротивления и другом де Голля… И он стал автором одной из самых грандиозных мистификаций XX века, и он сам стал мифом… “Человек без мифологии человека – это всегда тухлятина. Ты не можешь демистифицировать человека, не попав при этом в ничто, а ничто – это всегда фашизм”.

Гари говорил: “…две вещи из моего забытого российского детства странным образом накрепко засели в моей натуре в виде привычек. Я очень люблю соленые огурцы по-русски, без уксуса, и ржаной хлеб с тмином… Раздобыть в Москве бутылку настоящего бордо, наверное, значительно легче, чем разжиться в Париже русскими солеными огурцами, но мне приходится делать это регулярно…”

Нина Борисовская, спасаясь от холода, голода, тифа и прочих прелестей революции, бежала в 1921 с сыном из Советской России. Семь с половиной лет они жили в Вильно, который тогда принадлежал Польше, затем переехали в Варшаву, затем – в Ниццу. Как почти все эмигранты из России, первоначально мать и сын испытывали значительные трудности. После колледжа Гари выбрал профессию военного летчика. Когда Франция капитулировала, 26-летний Гари оказался в рядах движения “Сражающаяся Франция”, которое возглавлял де Голль. Сражался Гари достойно, не раз рискуя жизнью и выпутываясь из совершенно невероятных ситуаций, за свои боевые заслуги он получил орден Почетного легиона и звание майора ВВС. Свой первый роман (“Европейское воспитание”) он написал в перерывах между сражениями.

Вот только один случай из военной биографии Гари. 23 ноября 1943 года он в качестве штурмана, вместе с пилотом и стрелком-радистом летит на бомбардировщике “Бостон” бомбить немецкие заводы. Самолет попадает в зону зенитного обстрела. Гари чувствует, что ранен в живот. И тут в наушниках раздается холодный голос пилота Ланже: “Я ранен. Ничего не вижу. Я ослеп”. Кабина пилота отделена стальной перегородкой, проникнуть туда невозможно… Летчики принимают решение лететь дальше и бомбить цель, раненый Гари передает ослепшему пилоту команды… Потом экипаж поворачивает обратно, в сторону Англии. Над Англией они хотят выпрыгнуть с парашютом, но кабину пилота заклинило… И тогда они принимают решение садиться (понятно, что вариант выпрыгнуть, оставив беспомощного пилота в самолете даже не рассматривается). Гари продолжает передавать команды ослепшему пилоту, с третьей попытки они сажают самолет. Это был первый случай в истории французских ВВС, когда слепой пилот посадил самолет по указаниям штурмана.

Гари всю жизнь был невероятным романтиком и авантюристом. Даже будучи “солидным” дипломатом, Гари совершал поступки, которые шокировали его коллег. Так однажды, находясь в качестве советника французского посольства в Берне, он неожиданно прыгнул в зоопарке в ров к медведям и сидел там, пока не приехала пожарная машина. Медведи его не тронули. “А чего от них ждать? Это же швейцарские медведи. Они такие же скучные, как все в этом городе…”

Близкое знакомство с ООН, где он представлял Францию, разочаровало Гари. Интриги, ложь, фальшь и двуличность политиков… Гари написал злой сатирический роман “Человек с голубкой” и издал его под псевдонимом Фоско Синибальди. Крупнейшие политические деятели того времени угадывались в персонажах. Это был очень смелый поступок и первоначально Гари всячески открещивался от авторства.

Когда Гари был генеральным консулом в Боливии, он получил известие, что его роману “Корни неба” присуждена Гонкуровская премия. Это было в 1956 году. По сути, “Корни неба” – первый “экологический” роман, хотя сюжет его и строится как детектив. Гари считал, что истребление животных – будничный фашизм, а он всю свою жизнь боролся с фашизмом.

Я, честно говоря, совершенно не ожидал, что я так полюблю эту книгу. А оказалось, что это очень добрая, грустная и смешная повесть о том, как мама и сын, крепко держась друг за друга, могут дать друг другу смысл жизни, вместе выбраться из очень непростых ситуаций и построить небольшое счастье. С другими женщинами ему повезло, кажется, меньше:

Шесть недель спустя в Лондоне ее брат передал мне письмо, в котором Симона извещала меня, что вышла замуж за молодого архитектора из Касы. Это было для меня страшным ударом, поскольку я не только считал ее женщиной своей мечты, но и напрочь о ней забыл, так что ее письмо стало для меня вдвойне мучительным откровением о себе самом.

Гари это не столько огорчало, сколько озадачивало, особенно причины, по которым женщины его бросали:

— Почему ты это сделала?

Ответ Бригитты был по-настоящему прекрасен. Я бы даже сказал — трогателен. Он по-настоящему отражает всю силу моей индивидуальности. Она подняла на меня свои полные слез голубые глаза, а потом, встряхнув белокурыми кудрями, сказала с искренним и патетическим усилием все объяснить:

— Он так на тебя похож!

Впрочем, он предполагал, что дело в том, что:

...мне всегда было крайне трудно бить женщин. Должно быть, не хватает мужественности.

И это несмотря на то, что правилам обращения с женщинами его учила всезнающая мама:

— Помни, гораздо трогательнее прийти самому с маленьким букетиком в руке, чем отправить посыльного с большим. Остерегайся женщин, у которых много меховых манто, эти всегда ждут еще большего, встречайся с ними, только если без этого нельзя обойтись. Подарки выбирай всегда с толком, учитывая вкусы той, кому даришь. Если она не слишком образованна и не склонна к литературе, подари ей хорошую книгу. А если имеешь дело с женщиной скромной, культурной, серьезной, подари что-нибудь шикарное — духи, шаль. Прежде чем подарить то, что она будет носить, не забудь присмотреться как следует к цвету ее волос и глаз. Маленькие вещицы — брошки, кольца, серьги — подбирай под цвет глаз, а платья, манто, шарфы — под цвет волос. Женщин, у которых волосы и глаза одного цвета, проще одевать, и обходится это дешевле. Но главное, главное…

Она смотрела на меня с беспокойством и умоляюще складывала руки:

— Главное, малыш, помни об одном: никогда не принимай денег от женщин. Никогда. Иначе я умру. Поклянись. Поклянись головой твоей матери…

Мама придавала этому аспекту столь важное значение, что только это смогло утешить ее, когда после окончания лётной школы одного-единственного курсанта, Романа, не произвели в офицеры. Причина была проста, он не был урожденным французом. Но рассказать об этом унижении маме он не мог — она слишком долго верила и даже заранее гордилась тем, что сын все-таки станет офицером французской армии. Пришлось ее утешить:

Я сдвинул фуражку набекрень, напустил на себя «крутой» вид, таинственно усмехнулся и, едва успев обнять ее, сказал:

— Пойдем. Довольно забавная штука со мной приключилась. Но не стоит, чтобы нас слышали.

Я увлек ее в ресторан, в наш уголок.

— Меня не произвели в младшие лейтенанты. Из всех трехсот меня одного. Временно… Дисциплинарная мера.

Ее несчастный взгляд доверчиво ждал, готовый поверить, согласиться…

— Дисциплинарное взыскание. Придется подождать еще полгодика. Понимаешь…

Я быстро огляделся, не подслушивает ли кто.

— Я соблазнил жену начальника школы. Не смог удержаться. Денщик нас выдал. Муж потребовал санкций…

На бедном лице промелькнуло секундное колебание. А потом старый романтический инстинкт и воспоминание об Анне Карениной победили все остальное. На ее губах обозначилась улыбка, появилось выражение глубокого любопытства.

— Она красивая?

— Даже представить себе не можешь, — сказал я просто. — Я знал, чем рискую. Но ни минуты не колебался.

— Фото есть?

Нет, фото у меня не было.

— Она мне пришлет.

Мать смотрела на меня с невероятной гордостью.

— Дон Жуан! — воскликнула она. — Казанова! Я же всегда говорила!

Я скромно улыбнулся.

— Муж ведь мог тебя убить!

Я пожал плечами.

— Она тебя по-настоящему любит?

— По-настоящему.

— А ты?

— О! Ну, ты же знаешь… — сказал я со своим залихватским видом.

— Нельзя таким быть, — сказала мать без всякой убедительности. — Обещай, что напишешь ей.

— Конечно напишу.

Мать задумалась. Вдруг новое соображение пришло ей в голову.

— Один-единственный из трехсот не получил чин младшего лейтенанта! — сказала она с восхищением и беспредельной гордостью.

И побежала за чаем, вареньем, бутербродами, пирожными и фруктами.

Похоже, что Роман до конца жизни так и не нашел смысл жизни, потерянный вместе с мамой:

Мне порой кажется, что сам я продолжаю жить только из вежливости, и если еще позволяю биться моему сердцу, то единственно из-за своей неизменной любви к животным.

Еще несколько симпатичных мне цитат из «Обещания на заре»:

Я не мог стерпеть, что человеческое существо вообще оказалось в подобной ситуации, да и сегодня этого не терплю. Я оцениваю политические режимы по количеству пищи, которое они дают каждому, и когда они к этому что-нибудь прицепляют, когда ставят условия, я их выблевываю: люди имеют право есть без всяких условий.

...

Впрочем, мне всегда было трудно убивать французов, насколько знаю, я так и не убил ни одного; боюсь, что в гражданской войне моя страна не может на меня рассчитывать; и я всегда неукоснительно отказывался командовать малейшей расстрельной командой, что, возможно, вызвано каким-то неясным комплексом, полученным при натурализации.

...

Первая встреча с морем произвела на меня потрясающее впечатление. Я мирно спал на полке, когда почувствовал на лице дуновение какой-то душистой свежести. Поезд только что остановился в Алассио, и мать открыла окно. Я приподнялся на локтях, и мать с улыбкой проследила мой взгляд. Я выглянул наружу и вдруг ясно понял, что приехал. Увидел синее море, галечный пляж и рыбачьи лодки, лежащие на боку. Я смотрел на море. И что-то во мне произошло. Не знаю, что именно: нахлынуло какое-то беспредельное спокойствие, впечатление, что я вернулся. Море с тех пор навсегда стало моей простой, но вполне достаточной метафизикой. Я не умею говорить о море. Знаю только, что оно разом избавляет меня от всех моих обязательств. Всякий раз, глядя на него, я становлюсь блаженным утопающим.

Или вот еще замечательная история с моралью. Когда в детстве Роману однажды было совсем плохо, его спас от тоски дворовый кот:

Он был невероятно облезлый и шелудивый, цвета апельсинового мармелада, с драными ушами и той усатой, продувной, разбойничьей рожей, какую приобретают в итоге долгого и разнообразного опыта старые помоечные коты.

Он внимательно меня изучил, после чего, уже не колеблясь, принялся лизать мне лицо.

У меня не было никаких иллюзий насчет этой внезапной любви — просто на моих щеках и подбородке остались крошки пирога с маком, прилипшие из-за слез. Так что нежности оказались вполне корыстными. Но мне было все равно. Прикосновения этого шершавого и горячего языка к лицу заставило меня улыбнуться от удовольствия — я закрыл глаза и отдался ласке. Позже, как и в тот момент, я никогда не пытался выяснять, что на самом деле стояло за проявлениями любви, которые мне доставались. Значение имели лишь эта дружелюбная мордочка да горячий язык, старательно двигавшийся туда-сюда по моему лицу со всеми признаками нежности и сочувствия. Для счастья мне большего и не нужно.

Когда кот закончил свои излияния, я почувствовал себя гораздо лучше. Мир еще предлагал кое-какие возможности и дружбу, чем не стоило пренебрегать. Теперь кот, мурлыча, терся о мое лицо. Я попробовал ему подражать, и мы довольно долго мурлыкали наперебой. Я выгреб крошки пирога из кармана и предложил ему. Он проявил заинтересованность и ткнулся в мой нос, вздернув хвост. Куснул за ухо. В общем, жизнь снова стоила того, чтобы ее прожить. Через пять минут я выбрался из своего дровяного убежища и направился домой, сунув руки в карманы и насвистывая. Кот шел следом.

С тех пор я всегда полагал, что в жизни лучше иметь при себе несколько крошек пирога, если хочешь, чтобы тебя любили по-настоящему бескорыстно.

В общем, я ужасно рад, что прочитал Ромена Гари, ставлю этой книге самые высокие оценки и собираюсь взяться за другие его книги. И, между прочим, эту книгу мне посоветовала прочитать мама.

Wednesday, May 20, 2015

Мультфильм «Час быка»

Замечательная новость попалась сегодня — снимают мультфильм «Час быка» по Ефремову. И самое замечательное то, что деньги на съемки уже собраны. Из неприятного — опять надоевшая компьютерная графика, но что поделаешь, на рисованный денег не наберешь, да и делать его пришлось бы намного дольше. А на компьютере — пожалуйста, уже трейлер есть:

Monday, May 18, 2015

Хранить вечно. Утоли мои печали. Лев Копелев

Продолжение темы предыдущего поста. Как я говорил, Копелев — один из тех, кто оставил воспоминания о знаменитой криптографической шарашке в Марфино, в которой происходит действие «В круге первом» Солженицына. Лев Зиновьевич Копелев — прототип Льва Рубина. Его воспоминания интересны и сами по себе, и как взгляд на события, описанные Солженицыным, с другой стороны. Дело в том, что «В круг первом» — книга практически документальная, поэтому есть возможность познакомиться с тем, как разные люди видели одни и те же события. Ну, например, у Солженицына сквозит симпатия к Иннокентию Володину, который сообщил американцам о планируемом похищении секрета атомной бомбы советским шпионом. Солженицын и от имени Володина говорит, что «Атомная бомба у коммунистов – и планета погибла», и устами Нержина (по сути, от своего имени) повторяет то же самое: «если у наших бомба появится – беда». А вот по воспоминаниям Копелева, в то время «Солженицын разделял мое отвращение к собеседнику американцев». И сразу «В круге первом» читается чуть иначе…

Можно, конечно, поспорить о том, кому больше стоит верить, то ли перевертышу Копелеву, который был и троцкистом, и сталинистом, и простомарксистом, и буржуазным гуманистом, то ли Солженицыну и Панину, которые (по их словам) были последовательными антисталинистами. Но мне почему-то сдается, что Копелев просто честнее. По книге у меня сложилось о Копелеве как о человеке не очень приятное впечатление (в общем, все трое были личностями, по-моему, малоприятными, да и друг с другом уживались только потому что в тюрьме соседа выбирать не приходится), но Копелев отличался от них одним замечательным качеством. У него нет напыщенного самодовольства, пафосной уверенности в своей непогрешимости, свойственных и Панину, и Солженицыну, — он умеет слушать тех, кто с ним не согласен, и умеет признать свою неправоту. Собственно, все его воспоминания — признание своей неправоты. Вот этой готовностью выслушать, обдумать чужие доводы и, возможно, даже принять их, если они убедительны, он мне даже симпатичен. Я сам очень ценю возможность познакомиться с новой для меня точкой зрения и готов за это многое простить Копелеву. Далеко не все, правда. Количество нецензурщины в этих его книгах выходит за все границы. Читать очень неприятно.

Копелев попал в тюрьму по обвинению в жалости к противнику. Он был в армии «старшим инструктором по работе среди войск и населения противника», работал с местным населением, вербовал из немцев антифашистские группы для психологической борьбы на фронте и в тылу врага. Фактически, хорошие отношения с немцами, нежелающими воевать, были его работой. В 1945 году, когда наши войска вошли в Германию, он пытался остановить грабежи и насилие, которые там происходили. Ну, куда деваться, было и такое, люди бывали всякие. Потому и Рокоссовский вынужден был отдать приказ о строгом наказании мародеров и насильников. Собственно, потому и знаменитое эренбурговское «Убей немца» приказали отменить, как несвоевременное. Но Копелеву это уже не помогло. Начальник, с которым они не поладили, добился ареста:

вы обвиняетесь в том, что в момент решительных боев, когда наши войска вступали на территорию Германии, вы занялись пропагандой буржуазного гуманизма, жалости к противнику, что, получив боевое задание провести разведку морально-политической обстановки в Восточной Пруссии, изучив возможную деятельность фашистского подполья, вы взамен этого занялись спасением немцев, ослабляли моральный уровень наших войск, агитировали против мести и ненависти – священной ненависти к врагу. И все это было у вас не случайными ошибками, что видно из фактов, ранее имевших место… Вы позволяли себе на собраниях и в разговорах с товарищами в недопустимой форме критиковать командование, нашу печать, статьи товарища Эренбурга, выражали недоверие к союзникам, вы допускали такие высказывания, которые в условиях войны, фронта нужно расценивать как деморализующие, подрывающие боевой дух…

Полтора года Копелев просидел в лагерях в статусе подследственного. Суд его оправдал, как это ни поразительно по тем временам. Он намека не понял и попытался восстановиться в партии, откуда его, конечно, тоже вычистили. В результате дело было пересмотрено и он получил три года. Тоже очень мягкий приговор. Через некоторое время приговор пересмотрели, дали шесть лет, потом добавили еще до стандартных десяти. Тут он познакомился с Паниным, который посоветовал ему написать заявление с просьбой использовать его глубокие знания лингвистики по назначению. В результате Копелев попал в ту самую марфинскую шарашку, где и провел весь оставшийся срок своего заключения. В 1954 году вышел на свободу, а еще лет через десять стал участвовать в правозащитном движении. Любопытно, что вера в марксизм пошатнулась в нем только несколько лет спустя после тюрьмы.

В воспоминаниях Копелева очень интересны фронтовые главы. Но и в тюремных тоже есть, что почитать. Как и в большинстве подобных мемуаров (Солоневич, Чернавин), самое интересное — это не история жизни автора, а множество историй людей, с которыми он встречался. Скажем, история неизвестного немецкого героя Ганса, который воевал против фашистов в польском отряде:

Отряд, в котором дрались остатки взвода, отступал уже в самые последние дни по канализационным трубам. Там, под землей, их настиг приказ генерала Бур-Комаровского о капитуляции. С ними был немец-перебежчик Ганс – «Ганс з Берлину». Он пришел к ним в конце второй недели восстания и сказал, что он сын коммуниста, казненного гитлеровцами, что сам был юнгкоммунистом и хочет воевать против фашизма...

Так вот, когда пришел приказ о капитуляции, он был с нами. Приказ нам принес польский офицер, а его сопровождали немцы. Мы очень измучены были, много раненых, все голодные, в вонючей грязи, простуженные, хриплые, злые от бессонницы, одуревшие… Но мы стали говорить, а как же с Гансом, ведь нельзя ему в плен с нами, его замучат, а мы не можем предавать такого товарища. Он догадался, что о нем разговор, он к тому времени уже понимал попольски, правда, немного, но тут и без того догадался и сказал: «Камрады, я понимаю, вы про меня думаете, это хорошо, вы хорошие камрады, но я вам помогу». Мы не успели сообразить, что он хочет делать, а он взял две немецкие ручные гранаты, знаете, такие с длинными ручками и взрывателями на шнурках, зубами потянул за шнурки, зажал их себе крепко под мышки, отбежал подальше в угол и лег. До нас даже и осколочка не долетело, все ему в грудь. Мы потом в плену хотели вспомнить, как его фамилия была, никто не знал. Просто Ганс з Берлину…

Запомнился отрывок, который идет вразрез с мнением (в том числе и моим), что СССР использовал труд заключенных для решения экономических проблем:

У нас в корпусе лежал мастер леса, заключенный с 1937 года. Образованный экономист. Слушая разговоры об этом «молении о зоне», он объяснил нам, что жизнь вольных работяг в леспромхозах, находившихся в тех же районах, что и лагерь, как правило, хуже, чем у заключенных и чем у военнопленных, и у трудмобилизованных женщин – то были немки с Поволжья, – работавших в тех же лесах. Но зато и себестоимость леса в лагере самая высокая.

– Ведь в леспромхозе расходы какие? На производство, на зарплату, ну и там кое-какое обеспечение. А в лагере, когда в лес идет сто работяг, то в зоне хорошо, если столько же обслуги, придурков. А больных, инвалидов еще больше. К тому же расходы на охрану, на разное начальство, на вольнонаемных. Зэка зарплаты не получает, но сколько на него тратится? Чтобы его кормить, одевать, обувать, охранять, лечить, перевозить? Это ведь больше любой зарплаты набегает. Конечно, самому работяге врядь ли четвертая-пятая часть достается от того, что положено. Ведь по дороге столько липких рук. Все прилипает – и харчи, и барахло, и деньги. Но на стоимость кубометра все это ложится. А тут еще и знаменитая чернуха и туфта – на бумаге полторы нормы, а на делянке хорошо, если половина. Никакие вольные на такое очковтирательство не осмелятся. В общем, деловой лес тут стоит столько, что дешевле было бы из Канады возить.

Причем большинство таких вставных историй Копелев передает, сохраняя особенности речи. Получается очень колоритно:

– Ну объяснить мени, господин… простите, товарищу майор, ну как же это все-таки може быть? Ну где ж тут, я вже не буду говорить за право, а за юридичну сторону, навить за ваш уголовный кодекс – верьте, я его досконале вивчав, – но где же тут сама напростейша, элементарна льогика!… Следователь говорит – мы вас можем привлечь за измену родине… Якой родине? Я есть урожденный подданный австро-угорьской империи, хочь и руського происхождения. Правда, есть у меня родичи, кажуть «мы не руськи, мы – украинцы». Хай буде так. Я тоже больше од всих поэтов люблю Шевченко… Но для меня всегда было, что украинец, что руський – одно. Когда началась та война, я был фенрих, то есть прапорщик цисарьской, то есть австрийськой армии. Не хотел воювать за цисаря Франца-Иозифа против славянських братьев. Как только прибув на позиции, того же дня перейшов до руських окопув. Але ж меня до руськой армии не взяли, и я через Мурманск, Англию, Францию, Италию переихав до Сербии, стал воювать за сырб-ского краля. Так что был я в России, може, двадцать, може, двадцать один день. А как стал сырбский поручик, так и остался потом югославский подданный. По войне женился на местной руськой. Поступил до Белградского университету, но все был кадровый офицер. Кончил юридический факультет и як абзольвент был направлен на службу до армейского суда. Когда немцы пришли до Београду, то они кого брали в плен, а кого залишали на воли. Брали в плен и увозили до Германии всих, кто были левые, или либеральные, или русофилы, всих, кто не давали подписку, таку «лоялитетсэрклерунг»… Так от и меня взяли, и Льва Николаевича, и Бориса Петровича, и всих наших, яки тут теперь в вашей руськой тюрьме сидять. Якой же я родине изменял? Ну где же тут элементарна льогика?

…И еще не можу понять, ну совершенно не можу… Этот пудполковник, такой элеганцкий и вроде интеллигентный офицер, вдруг ударил меня по плечах гумою, кричить, простите, мать твою так и сяк, лается хуже, знаете, пьяного вугляра, як у нас кажут… Но я же старше его и по годах, и по рангу, и я же не арендованный даже, он сам говорил… И така лайка, такие прокляття, знаете, на мать. Меня ж это не может унизить, образить – то есть оскорбить. Я ж свою мать знаю и шаную, а така грязная, гадкая лайка – она и только его самого унижает и ображает его мундир офицерский, его ранг. Ну как это понять? И как таких людей терпят на такой должности?

И еще не можу понять… Следователь говорит – признавайтесь, сколько вы коммунистов повесили… я ему отвечаю, что не могло же этого быть, ну просто не могло. Мне же такие дела не подсудны, а он кричать «нам все известно, признавайтесь лучше сами, а то расстреляем». Тогда же этот пудполковник и гумкою благословив… Ну как же так получается – у меня все мои офицеры повини были знать кодексы всих армий Европы, и карные кодексы, и процессуальные, и всю юриспруденцию у всяки рази европейских армий, ну и таких, як японьска, американьска. Так мы же точно знаем, что и какой суд или трибунал, например, у вас, может судить, а что не может, где компетенция вашей милиции, а где ГПУ, или, как вы теперь говорите, контрразведка – смерш… Так почему же ваши офицеры таких рангив не знають, что в Югославии военным судам подсудны только воинские преступления – дезертирство, кража в армии, нарушение по службе, нарушения уставов, а все политические дела и всех шпионув судив Королевский трибунал. А я же был председателем главного военного суда, то значит контрольного кассационного органа. Я же вообще никого по первому разу не судив, а только рассматривал кассации, протесты на приговора окружных судов. Это же должен знать всякий студент старшего курсу юридического факультету.

Инженер Ч. пострадал от алкоголя:

Нет-нет, что вы! Я на хулиганство не способен. И в детстве был тише воды. Аз есмь кроток, аки агнец. И водочка мою кротость лишь усугубляет. Одна беда: разговорчив становлюсь безмерно. Вы уж не обессудьте, не посетуйте на болтуна... Нет-нет, и не за болтовню. Да и что бы я мог сказать дурного даже в сильнейшем хмелю?!.. Ведь я воистину советский патриот и разумом и сердцем. Водочка подвела меня совсем в ином смысле. В таком, что даже поверить трудно... Простите, там на донышке, кажется, есть еще на глоточек?.. Благодарю вас, дорогой мой друг! Безмерно благодарю!.. Да-а, так вот подвела меня она, как бы это выразить поточнее, будучи и катализатором и проявителем моих чувств - искренних сокровенных чувств, но в неподходящих условиях... Да-да , любовь, именно любовь. Но только не такая, как вы, кажется, предполагаете, - не романтическая, не адюльтер, не ревность... Нет-нет - чистая патриотическая любовь к товарищу Сталину!.. Да-да, это звучит парадоксально, представляется неправдоподобным... Но клянусь, это чистейшая правда. Я попал в тюрьму за то, что - как бы это сказать слишком люблю товарища Сталина, за то, что проявлял свою любовь в неположенных формах и... неуместно.

- Товарища Сталина я люблю с детства. Уже школьником, можно сказать, его боготворил. Читал, видел в кино, слушал по радио и лично видел три раза - на демонстрации. Он стоял на Мавзолее - улыбался, махал нам. В годы войны все его речи, все приказы читал-перечитывал от слова до слова. Я тогда студентом был. Просился на фронт - не пустили. И здоровье никудышное, и близорукость минус двенадцать. И радиоинженеры нужны. Я тогда полюбил его еще сильнее.

Года два назад, в компании друзей, вот так же разговорились, - выпили изрядно, и - верьте, не помню даже, как именно, - оказался я на Красной площади... Потом уже мне рассказывали, что стучал в Спасские ворота, плакал и просил пустить к товарищу Сталину, хочу сказать ему, как люблю, как тревожусь. И слезно упрашивал солдат, чтобы лучше его оберегали... Они забрали меня в свою караулку в башне. Наутро проснулся - ничего не помню и не пойму, где нахожусь... Они проверили документы, позвонили ко мне на работу. Потом пришел полковник - серьезный такой, корректный. Расспрашивал обстоятельно, кто, откуда. Никаких протоколов, только его адъютант что-то записывал. Под конец он пожурил меня строго - не годится и даже непристойно среди ночи пьяным пробиваться в Кремль... Да ведь я и сам понимал. Стыдно было так, что и слов не найти. Извинился. Обещал...

Но прошло несколько месяцев, и приключилось то же самое. И опять я себя не помнил... Проснулся в милиции - в районном отделении по месту жительства. Паспорт с собой был. Милицейские начальники разговаривали уже не слишком любезно. Грозили отдать под суд, лишить прописки, выселить из Москвы... И на работе были неприятности. Вызывали в спецчасть, в отдел кадров, на заседание месткома... Но что я мог им сказать, кроме того, что люблю товарища Сталина всей душой... А как известно, что у трезвого на уме, то пьяный и выбалтывает. Разумеется, я признавал недопустимость своего поведения, каялся - искренне каялся... Но прошло еще меньше времени... В октябрьские праздники продрог я на демонстрации. Охрип, - мы много пели, "ура" кричали. Весело было. Дружно. Зашел потом к приятелю погреться. Твердо решил, приказывал себе: две стопочки, не больше. И помню хорошо хотел сразу же домой ехать. Но в метро не пустили - заметили, что под хмельком... А что дальше было, не помню. И проснулся уже в боксе - на Малой Лубянке...

Анатолия, бойца Сопротивления, арестовали в Бельгии:

Анатолия увезли с военнопленными на Запад. Он попал в Бельгию; работал сперва в шахте, под землей, потом слесарем, электриком. Бельгийские друзья помогли Анатолию бежать на грузовике, перевозившем товары местному лавочнику. Друзья хозяина достали Анатолию документы бельгийского юноши, умершего от язвы желудка. И он работал, не прячась, устроил нарядную витрину, сам нарисовал вывеску, придумывал замысловатые украшения для приборов; с помощью куска линолеума, валика и самодельных красок изготовлял смешные рекламные листовки, которые вывешивал на других улицах... Хозяин, его жена и две дочери - старшая кончала гимназию - полюбили толкового и веселого работника. Через два года он женился на Сесиль, и тесть торжественно объявил его своим компаньоном.

Подруги и одноклассники жены познакомили Анатолия с подпольщиками Сопротивления. Он сделал для них два радиопередатчика и шапирограф, чтобы печатать листовки. Когда началось отступление немцев, он вместе с новыми товарищами разоружал арьергардные команды поджигателей и подрывников саперов, минировавших некоторые здания, дороги и мосты. Отряд, в котором был Анатолий, захватил большой склад немецкого батальона связи. И он пригнал в подарок тестю грузовик, наполненный радиоаппаратурой, приборами, инструментом.

— В Брюсселе вся жизнь оказалась совсем не такая, как мы учили и как читали, совсем не такая, как у нас... Ну, в общем, я решил оставаться бельгийцем. Думал потом, когда-нибудь поеду в Москву. Разузнаю, как там сестры, отец. И к маме на могилу схожу. Но только потом, потом... Жили мы хорошо, дружно. И с женой, и с ее родными. А осенью, уже в 46-м, шел я днем по улице и увидел русских офицеров. Один из них, старший лейтенант, - Мишка, мой сокурсник. Он, может, и не заметил бы, да я сам окликнул... Ну, то да се. Поговорили. Они были из какой-то миссии-комиссии по линии бывших военнопленных и вольных советских граждан. Помогали возвращаться.

Я рассказал коротенько про себя. И сразу сказал, что хочу остаться как есть - с женой и сыном. Они посмеялись: "Фабрикантом стал. Из комсомольцев - в капиталисты". Но без злости, даже вроде позавидовали. Спросили, не хочу ли своим в Москву весточку передать. У них есть возможность по оказии, без бюрократизма и так, что никто не узнает. Условились вечером встретиться в одном очень шикарном ресторане.

Выпили за победу, за Родину, за наши семьи. Они смеялись, что впервые в жизни пьют с капиталистом, да еще комсомольцем. А я отвечал, что обязательно буду поддерживать бельгийский комсомол и компартию, а когда наживу миллион франков, тогда вернусь в Москву... Потом собрались уходить. Я чувствую - захмелел. Ноги заплетаются. А они говорят: пойдем боковым ходом, там у нас машина, отвезем. Вышли в переулок, и только помню: удар по затылку... Очнулся в машине. Едем. Башка трещит. Во рту пакостно. С двух боков - незнакомые офицеры. Впереди тот капитан. А на мне шинель с погонами, фуражка. Хотел спросить, а справа мне кулаком в живот: "Молчи, твою мать! Пикнешь - удавим!"

Не помню, сколько ехали, где останавливались. Привезли уже к вечеру в какой-то немецкий город. Большой двор, ходят солдаты. Привели меня в подвал: "Раздевайся". Забрали все документы, деньги, часы, ручку. Даже карточку жены и сына. Сунули в камеру. Там и немцы и свои. Большинство пленники, и пара блатных. Надзиратель дал мне кусок черняшки - черствую, и даже пятна плесени. И консервную банку с пшенной баландой. Хлебнул я, чуть не стошнило. Но тут уже окончательно понял - "Здравствуй, Родина!".

В общем, книга неоднозначная, автор тоже, читать неприятно, но среди мусора встречаются и жемчужины. А главное, книга очень многое проясняет в солженицынском «В круге первом».

Friday, April 24, 2015

В круге первом. Александр Исаевич Солженицын

С первых страниц было понятно, что это политический детектив. Идет 1949 год (замечу в скобках, что это был год четырехсотлетия российской криптографической службы — в 1549 году был создан Посольский приказ с Цифирным отделением). Советский дипломат, зная о том, что наша разведка готовится украсть у американцев информацию о создании атомной бомбы, приходит в ужас — советская атомная бомба будет означать, что СССР сможет противостоять Европе и США на равных. Он звонит в посольство США и сообщает фамилию советского агента и где он получит информацию. Их разговор прерывается, осталась его запись, и министерство госбезопасности начинает поиск предателя. У них есть список людей, которые имели доступ к этой информации, но все они люди высокопоставленные, и посадить всех нельзя. Остается только вычислить человека по магнитофонной записи, хотя голос он изменил. Тогда дело передают инженерам и ученым, которые заняты созданием системы шифрования телефонных переговоров. Средства анализа голоса могли бы помочь идентифицировать звонившего, но вот проблема — ученые, которые могли бы это сделать, сами сидят в тюрьме... Кое-кто из них, несмотря на то, что их жизнь изуродована Советами, остается правоверным коммунистом и очень хотел бы помочь. Другие не прочь заработать таким образом досрочное освобождение. Но большинство совершенно не горит желанием помогать МГБ. И тут начинается прекрасный психологический триллер. Они сидят не совсем в тюрьме, а в шарашке. Это еще не ад ГУЛАГа, это всего лишь круг первый, самый безобидный. Здесь тяжело, но жить можно. Но если они откажутся выдать дипломата, звонившего в посольство, им грозит этапирование в сам ГУЛАГ, и кто знает, вернутся ли они оттуда. Надо принимать решение.

В романе замечательные персонажи, настолько колоритные, что невозможно поверить в то, что почти у каждого был живой прототип: у Нержина — сам Солженицын, у Рубина, Сологдина, профессора Челнова, Прянчикова, даже у Симочки, лейтенанта МГБ, пошедшей на должностное преступление, чтобы помочь заключенному Нержину-Солженицыну.

Действие происходит не только в шарашке, в которой сидят ученые, но и среди офицеров МГБ, московской интеллигенции и рабочих и в высших сферах власти. История развивается очень разнообразно, читать не скучно. Специфический язык Солженицына, любящего самые экзотические страницы словаря Даля, ничуть не мешает, текст замечательно легкий и в то же время красочный, разнообразный. Прямо посреди напряженного триллера может уместиться смешной эпизод с судом над князем Игорем Святославичем, пародирующим советский суд, или шикарная байка про визит жены президента Рузвельта в Бутырку. В роман упаковано столько событий, что трудно поверить, что все они умещаются всего в три дня. Очень захватывает совершенно монументальная идеологическая война между двумя закадычными друзьями, Нержиным и Рубиным, относительно социализма. Рубин и в тюрьме остался убежденным коммунистом, и противоречие между его убеждениями и положением очень трагично. Нержин же в компартии и Советском Союзе полностью разочарован. У него еще есть сомнения, но он постепенно от них избавляется, особенно в беседах с дворником Спиридоном, который у Солженицына играет роль этакого мифологического «народа», серого, но мудрого. Солженицын, казалось бы, демонстративно удерживается от вмешательства в спор между Нержиным и Рубиным, но, конечно, сам факт биографичности говорит о его склонности к Нержину.

Пожалуй, сама шарашка в Марфино (вот она, на фотографии) ничуть не менее интересна, чем личности, там работавшие. Дело в том, что история, рассказанная в «Круге первом», во многом документальна, хотя и увидена глазами лишь одного из участников событий, а потому неизбежно предвзята. Да, была такая организация, и даже сейчас она еще есть, только называется теперь Институтом автоматики. Солженицын, будучи математиком, действительно попал туда, потому что в ГУЛАГе образованием не разбрасывались — интеллигент это не только ценный кадр на лесоповале, но еще и почти полтора килограмма мозга, который можно заставить работать (правда, малообразованные гэбешники слабо разбирались в науке, и процесс отбора выглядел анекдотично: — Ты математик? — Да. — Колебательный контур рассчитать можешь? — Разумеется. — В Марфино, к радиотехникам). Там действительно занимались разработкой криптографической защиты телефонной связи, Сталин действительно давал такое поручение. Дело в том, что в СССР тогда не было возможности надежно обезопасить линии государственной связи, особенно дальние, связывавшие Кремль с посольствами в других странах. Работы над защитой речевого сигнала начались еще в двадцатые годы, когда разработали схему шифрования перестановкой мелких фрагментов, на которые делился звуковой сигнал. Эта схема предусматривала предварительную запись сигнала.

Для разговора в реальном времени разработали высокочастотную телефонию (те самые ВЧ, которые часто упоминаются в книжках о войне). Но ВЧ-телефония совершенно не использовала криптографию. Там принцип совершенно прост — обычная модуляция высокочастотной несущей речевым сигналам, поэтому разговор защищался только от самого примитивного подключения к линии. Выделить сигнал из линии можно было самым простым выпрямителем. Что уж говорить о телефонистах, обеспечивающих работу ВЧ, — почти каждый из них имел возможность подслушать разговоры руководства. Нужна была именно криптографичская защита, которой у СССР не было, поэтому правительство закупило немецкие телефонные скремблеры фирмы Siemens. Такая линия работала, в частности, между Москвой и Берлином, Сталин разговаривал по ней с Гитлером.

В середине тридцатых советские инженеры разработали первые устройства для шифрования ВЧ-связи. Ну, тоже защита была не бог весть какая, но от простого подслушивания защищала. А вот с 1938 года задачей шифрования голоса занялся не кто-нибудь, а сам Владимир Александрович Котельников, тот самый, чьим именем названа теорема Найквиста-Шеннона :) Во время войны его лаборатория разработала «Соболь-II», систему, по которой передавались совершенно секретные документы (в силу особенностей советских пишущих машинок ее часто ошибочно называют «Соболь-П» :)). Говорят, что именно «Соболь» во многом решил исход Курской битвы. «Соболь-II» так и не был взломан иностранными разведками, поэтому его сигналы они глушили, даже не пытаясь перехватывать.

Вообще, работа советских криптографов сильно недооценена. История взлома немецкой «Энигмы» известна чуть ли не любому школьнику, благо про нее и фильмы сняты, и книги написаны. А вот отзыв самого Гитлера о наших криптографах известен мало: «Эти проклятые русские шифровальные машины, мы никак не можем их расколоть!» Как говорил маршал Василевский, «Ни одно донесение о готовящихся военно-стратегических операциях нашей армии не стало достоянием фашистских разведок».

Короче говоря, история советской криптографии — потрясающая тема, и книга Солженицына могла бы стать советским «Криптономиконом». Тут вам и криптография, и история, и политика, и душевные метания, конечно. Просто блеск. Я читал, не мог оторваться и только жалел, глядя на то, как быстро утончается правая, недочитанная сторона книги. Мне уже казалось, что я нашел книгу, которая встанет на полку рядом с любимыми «Белыми одеждами». Но чем ближе к концу, тем сильнее бросалось в глаза, что книга превращается в сатирическое обличительство, что вместо реальных и потому страшноватых эмгебешников появляются полуанекдотические персонажи, вроде парторга Степанова, а вместо живых зэков — преувеличенно трагичные фигуры, вроде Герасимовича. Да и описывая Сталина, Солженицын несколько теряет объективность. Сталин у него — чуть ли не мелкий авантюрист, которому в жизни долго не везло, пока он по чистой случайности не прибился к большевикам и не полез в их партии на самый верх, уверенно, по головам. И вот теперь, в сорок девятом, он — вождь Советского Союза. Но все равно такой же мелкий прощелыга, глуповатый, надутый, уверенный в своих мнимых достоинствах, настолько ничтожный, что даже не смешной. Боюсь, что реальный Сталин был несколько страшнее. И даже в описании того, что он хорошо знал, Солженицын тоже поддается необъективности. Тот же Владимир Александрович Котельников находил в описании Марфинской шарашки множество неточностей. Увы, ненависть испортила Солженицына. Написано все равно талантливо и интересно, но рядом с Дудинцевым он стоять не будет.

Наш российский «Криптономикон» все еще ждет своего автора. А тем временем нам остается выискивать в Интернете (слава Пентагону, хотя бы Интернет у нас есть :)) статьи и книги:

Советская шифровальная служба: 1920-40-e — обзорная статья коллектива авторов на сайте Агентура.ru.

Советская шифровальная служба в годы Великой Отечественной войны — доклад Д. Ларина на конференции «Великая Победа 1945 года: взгляд из XXI века», опубликованный в «Известиях Уральского государственного университета» в 2011 году.

«Из истории криптографии в России», первая глава из учебника «Симметричная криптография. Краткий курс» Н. Н. Токаревой, вышедшего в Новосибирске в 2012 году.

Хорошая библиография есть в статье «Гигант радиоинженерной мысли», посвященной В. А. Котельникову.

Отличная книга К. Ф. Калачева «В круге третьем» о той самой Марфинской лаборатории и именно в те годы, когда там сидел Солженицын

Книга доброго человека Льва Зиновьевича Копелева, прототипа Рубина в «Круге первом», «Утоли мои печали» — третий взгляд на то же место и то же время.

PS: В тот же список — Лубянка-Экибастуз. Лагерные записки Дмитрия Панина, который был прототипом Сологдина.

Thursday, April 2, 2015

Книги о Великой французской революции I

Около года я потихоньку выбирал, что бы почитать о Великой французской революции. Тема интересная и сложная. С одной стороны, она известна всем. Многие слова и фразы, родившиеся в те годы, до сих пор у нас на слуху: термидор, якобинцы, санкюлоты, Марсельеза, коммуна, агитатор, алармист, гильотина, левые и правые, "революция пожирает своих детей", "свобода, равенство, братство", "пусть едят пирожные", "враг народа". Ключевые события революции тоже, в общем, известны практически всем, хотя бы из школьного курса истории: Генеральные штаты, зал для игры в мяч, взятие Бастилии, контрреволюционный мятеж в Вандее, казнь короля и королевы, казнь умеренных революционеров (жирондистов), якобинский террор, термидорианская реакция и, наконец, переворот Наполеона. Это все описано и изучено вдоль и поперек. А главное, французская революция стала шаблоном, с которым сверяют все остальные революции — как выяснилось за прошедшие двести с лишним лет, Вандея и термидор бывают почти во всех революциях. И тем не менее, невероятно, но факт — я так и не нашел хорошей книги по истории этой революции. На множестве сайтов приводят списки литературы, вроде вот этого:

  • Зибель Г. История Французской революции и ее времени. В 4 тт. Спб. 1863-1867
  • Тьер А. История французской революции. В 5 тт. СПб.-М. 1873-1875
  • Сорель А. Европа и Французская революция. В 8 тт. СПб. 1892-1908
  • Гейссер Л. История французской революции 1789-1799. СПб. 1896
  • Минье О. История французской революции. Спб. 1897
  • Блос В. Французская революция. Спб. 1906
  • Тэн И. Происхождение современной Франции. В 5 тт. 1907
  • Блан Л. История Французской революции 1789 г. В 12 тт. Спб. 1907
  • Кинэ Э. Революция и критика ее. В 2 тт. М. 1908
  • Ламартин А. Жирондисты. В 4 тт. СПб. 1911
  • Рамбо А. История французской революции. Пг. 1914
  • Кареев Н.И. Великая французская революция. В 4-х вып. Пг. 1918
  • Кунов Г. Борьба классов и партий в Великой Французской революции. М. 1919
  • Мадлен Л. Французская революция. В 2-х тт. Берлин, 1922
  • Богданович Т. Великая французская революция. Пг. 1925
  • Фрязинов С. Великая французская революция. М. 1927
  • Лотте С.А. Великая французская революция Л. 1933
  • Олар А. Политическая история Французской революции. М. 1938
  • Французская буржуазная революция 1789-1794. М.- Л. 1941
  • Собуль А. Первая республика 1792-1804. М. 1974
  • Жорес Ж. Социалистическая история Французской революции. В 6 т. М. 1976-1983
  • Кропоткин П.А. Великая Французская революция. 1789-1793. М. 1979
  • Манфред А.З. Великая французская революция. М. 1983
  • Карлейль Т. Французская революция. История. М. 1991
  • Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону. 1995
  • Ревуненков В.Г. Очерки по истории Великой французской революции 1789-1814 гг. Спб. 1996

Хотелось найти подробный обзорный курс, более-менее объективный и написанный с точки зрения современной исторической науки, но в этом списке подавляющее большинство книг написаны еще до исторического материализма. А написанные при историческом материализме мне показались сильно предвзятыми. Известный историк Эрик Хобсбаум писал, что «Как это ни парадоксально, в послевоенный период известные историографы французской революции старого толка [...] мало интересовались теми историческими явлениями, которые считали несущественными, например политикой, в том числе революциями. Возможно, именно поэтому историей революции занимались в основном марксисты, считающие, что революции являются важными историческими событиями». Вот и получилось, что все книги либо древние, либо марксистские. Книги, появившиеся во второй половине двадцатого века и представляющие другие точки зрения, например, книги Альфреда Коббэна (Cobban, Alfred (1963). The Social Interpretation of the French Revolution), Линн Хант (Hunt, Lynn (1984). Politics, Culture, and Class in the French Revolution), Уильяма Дойла (Doyle, William (1989). The Oxford History of the French Revolution) и Саймона Шамы (Schama, Simon (1989). Citizens: A Chronicle of the French Revolution), у нас пока не издавались, к сожалению.

Начал я читать с самой новой книги из списка, «Очерки по истории Французской революции» Ревуненкова. Автор преподавал марксизм-ленинизм еще в тридцатые годы, но уже в шестидесятые начал спорить с общепринятыми концепциями. В частности, его мнение о якобинцах привело к так называемой «дискуссии о якобинской диктатуре» между ленинградскими и московскими историками. Но «Очерки», тем не менее, написаны в духе того, еще довоенного марксизма: феодальный абсолютизм, общественно-экономические формации, подъем буржуазии и так далее.

Я сначала думал, что если Ревуненков склонен к марксистским толкованиям, то он будет по возможности оправдывать революционный террор и превозносить якобинцев. Ан нет. Все-таки французская революция была буржуазной, а не пролетарской, поэтому выгораживать революционеров автор не видит смысла. Больше того, если присмотреться к данным, которые приводит Ревуненков, можно увидеть, что главной силой Парижской коммуны были не просто буржуа, а мелкие лавочники — пивники, торгаши, владельцы прачечных:

Вот социальный состав той части «победителей Бастилии», которые внесены в список Майяра: гвардейцы, солдаты — 77, коммерсанты — 4, служащие — 5, учитель-—1, подмастерья и рабочие—149, ремесленники и лавочники— 426. А вот те, кто командовал при взятии Бастилии: Станислав Майяр — судебный пристав, Юлен — владелец прачечной, Эли—офицер пехотного полка королевы, аббат Клод Фоше, Фурнье-Американец — сын буржуа, плантатора на Гаити, Сантер — пивовар и др.

В 2007 году Александр Чудинов выпустил книгу «Французская революция. История и мифы», в которой критикует общепринятые в советской исторической литературе штампы. Едва ли не больше других досталось и Ревуненкову — именно за классовый подход, феодально-абсолютистский режим и общественные формации. Точнее, за искусственный подбор фактов и подгонку данных под заранее заданную модель.

Затем я взялся за книгу «Французская революция» Альбера Матьеза. Он тоже склонен к марксизму. В его изложении социальная сторона революции выглядела так:

Революционное правительство превратилось в диктатуру партии, осуществляемую в пользу одного класса населения — класса потребителей, ремесленников, мелких собственников и бедняков, — и руководимую людьми буржуазного класса..., в особенности теми из них, которые разбогатели на производствах, связанных с войной.

Трехтомную историю революции Матьез написал в 1928-1930 годах. Хороший, незашоренный автор. У него можно найти такие необычные для марксиста мысли, как:

Революция могла прийти только сверху. Трудящийся народ, узкий горизонт которого не выходил за рамки своей профессии, был неспособен проявить инициативу и тем более направить ее.

Матьез может быть беспристрастным. Он умеет отдать должное аристократам, среди которых многие оказались, прямо скажем, настоящими героями:

Рассерженный Мирабо погрузился в новую интригу с графом Прованским, братом короля. На этот раз имелось в виду вывезти Людовика XVI из Парижа, прикрывая его бегство отрядом роялистских добровольцев, набрать которых было поручено маркизу Фавру. Но два из агентов Фавра донесли на него, рассказав Лафайету, что составлен проект убить его и Байльи. При аресте Фавра у него нашли письмо, компрометирующее старшего брата короля. Лафайет по-рыцарски вернул его автору и скрыл его существование. Граф Прованский явился в заседание коммуны, где произнес речь, редактированную Мирабо, в которой дезавуировал Фавра. Последний дал присудить себя к смертной казни, сохраняя молчание о своих высокопоставленных сообщниках.

С другой стороны, о якобинцах Матьез, как мне показалось, старается не говорить дурного. В рассказе о начале их конфликта с жирондистами он на одной странице пишет об "инсинуациях жирондистов":

27 августа... жирондистский журналист Жире-Дюпре, редактировавший газету Бриссо, пустил слух, что Коммуна готовится произвести обыск у всех граждан без различия. Коммуна вызвала Жире-Дюпре к себе и потребовала у него объяснений по поводу его злостной инсинуации. ...

И тут же через пару страниц сообщает, что именно такие обыски произошли на следующий день:

Вечером 28 августа... Дантон потребовал декрета, разрешающего производить обыски у всех граждан... Собрание вотировало без прений декрет, разрешающий обыски.

Иногда Матьез пытается смягчить акценты. Например, он пишет:

Конвент удалил 136 своих членов (41 были преданы революционному трибуналу, 19 бежавших объявлены вне закона, 76 подписавших протест против 2 июня объявлены под арестом)

А ведь тут, если вдуматься, на самом деле не Конвент их «удалил», а одна часть Конвента арестовала другую, совершенно равноправную.

В одном из обзоров литературы о Великой французской революции (Общие работы по Французской революции) о книге Матьеза написано так: «Классика. Одна из лучших работ 1-й половины XX в. Написана четким, понятным языком. Самодостаточная, поскольку ссылок на других авторов почти нет. Существеннейший недостаток - мифологические построения, наподобие утверждения о том, что вместе с Робеспьером во Франции погибло демократическое начало. Жаль еще, что книга лишь в одном томе, что явно не соотвествует уровню Матьеза, опубликовавшего кучу различных работ. Однако, ценна новыми фактами, которые он сумел обнаружить в ходе архивных работ».

И действительно, я вычитал множество интересных фактов. Например, вот как можно было опротестовать непонравившийся приговор в суде:

Оправдание вызвало бурю протестов. Толпа освистала судей и угрожала смертью подсудимому, которого удалось спасти только с большим трудом. Дантон своей властью отменил приговор, приказал пересмотреть дело, отрешил от должности национального комиссара и арестовал его. «Смею думать, что оскорбленный народ, негодующий на тех, кто совершил преступление против свободы, и проявивший волю, достойную вечной свободы, не будет более поставлен в необходимость учинить самосуд, но добьется справедливого приговора от своих представителей и судебных властей».

Так проходили выборы:

Бедные люди не любили терять время на утомительные операции, к которым были мало приготовлены. Роялисты, фельяны, аристократы и просто робкие люди воздерживались от подачи голосов — частью из осторожности, частью из добросовестности. К выборам допускали только после присяги в верности свободе и равенству... Часто выборные собрания сами производили чистку, изгоняли граждан, заподозренных в противогражданских чувствах.

А так — аресты:

Подозрительных арестовывали без всякой системы. «Подозрительными людьми считаются: 1) те, кто своим поведением или своими отношениями, или своими речами и писаниями выказал себя сторонником тирании или федерализма и врагом свободы; 2) те, кто не смогут доказать предписанным в декрете от 21 марта способом свои средства к существованию и выполнению гражданских обязанностей; ... 5) те из бывших дворян, включая мужей, жен, отцов, матерей, сыновей или дочерей, братьев или сестер и агентов эмигрантов, кто не выказал неизменной преданности революции» Этот текст был настолько эластичен, что представлял собой страшную угрозу не только для действительно подозрительных лиц, но и для всех, кто мешал правительству, даже для беспартийных или робких людей, так как распространялся на граждан, имевших неосторожность. не принимать участия в выборах.

Заметьте, как ставится знак равенства между тиранией и федерализмом. Еще одна монетка в копилку параллелей между французской революцией и всеми последующими, включая совсем недавние.

Повеселила цитата из выступления революционного политика, из которой видно, кто в те времена считался материально самостоятельным человеком:

«800 марсельцев идут походом на Париж и вскоре придут. Этот отряд состоит из людей, вполне самостоятельных в отношении материальных средств; каждый из них получил от своих родителей два пистолета, саблю, ружье и ассигнацию в тысячу ливров».

Матьез, к моему сожалению, слишком рано закончил свою книгу. Он довел рассказ только до термидорианского переворота 1794 года, а было бы очень неплохо узнать, как все закончилось. А вот у Ревуненкова есть несколько изданий, причем в последнем он довел рассказ аж до 1814 года. Но в сети есть только два тома его «Очерков» — за 1789-1792 годы и за 1792-1794. Так что Ревуненкова я закончил читать ровно на том же месте, что и Матьеза.

Ни одна из этих двух книг меня не устроила. Я кое-что из них узнал, но осталось ощущение неполноты и схематичности рассказа. Впрочем, и желание разобраться в тех событиях получше они мне не отбили. Я бы не прочь прочесть еще что-нибудь обзорное, но боюсь, что опять ошибусь. Наверное, лучше подождать, пока не выйдут книги «ревизионистов».

В следующей части — две книги, посвященные некоторым частностям французской революции, но из которых я узнал о революции больше, чем из этих двух.

Monday, March 30, 2015

Джим — Гусиное Перо. Владимир Федоров (и о детских книжках вообще)

Ничто не ставит меня в тупик основательнее книжных рейтингов и списков рекомендованных книг. Я привык считать, что люблю и неплохо знаю фантастику, но глядя на разнообразные списки 5, 10, 20 и даже 100 лучших фантастических книг, понимаю, что фантастика мне не нравится. То же самое и с книгами о путешествиях, в рейтинги почему-то попадают совсем не те путешествия. А списки книг для подростков это просто умопомрачительно. Я мог бы предположить, что книги попадают туда не столько за художественные достоинства, сколько за коммерческий потенциал, но разве на детской литературе можно делать деньги? Это нужно видеть. Вот, посмотрите, скажем, что рекомендует подросткам городская детская библиотека Нижнего Новгорода.

«Знаменитый роман-антиутопия описывает недалекое будущее, в котором все уцелевшие после экологической катастрофы жители Земли существуют в виртуальной реальности под управлением «мессии» - Антихриста. В этом обезумевшем мире, забывшем о добре и истине, юная девушка Кассандра находит свой путь к Богу и свою настоящую любовь.»

Это у них в рубрике "Лучшие книги современных писателей для подростков". Или вот, скажем, популярные книги для подростков в интернет-магазине Oz.by: «Голодные игры», все Гарри Поттеры, несколько томов из сериала «Часодеи», «Малефисента. История истинной любви», какой-то сериал про дракона (Крессида Коуэлл), сериал про Эрагон, что бы это ни значило (Кристофер Паолини), и только во втором десятке «Время всегда хорошее» А.Жвалевского и Е.Пастернак.

Возможные причины этого печального катаклизма — в том, чем стала сейчас детская литература. Специалисты говорят, что для нее сейчас характерны:

  • Сериальность: Случилась перестройка мышления. Оно стало клиповым, фрагментарным. А значит, не требующим цельного, непрерывного во времени авторского высказывания. Те, кому сейчас мало лет, например семь, высоко ценят краткость и вариативность в искусстве.
  • Утилитарность: У современных родителей и их детей другое, нежели в советское, а до этого в царское время, представление о функциональности книги. Воспитание и идеология - слова теперь ругательные. И то, и другое скучно детям, неловко лояльным, демократичным родителям. Книга - нераспространенный способ ухода от скуки мира. Он требует напряжения фантазии, интеллекта, а иногда и воли. Что остается книге? Организовывать досуг, когда села батарейка телефона на даче или ребенок застрял с папой в пробке на МКАДе. От того, что дети чаще попадают в транспортный затор, чем в читающую среду - обилие книг-загадок, книг-кубиков, книг-обводилок, книг-находилок и -собиралок.
  • Ностальгичность: Книги детям покупают мамы и папы, бабушки и дедушки. Выбор их чаще падает на то, что ассоциируется у них с собственным далеким детством. Это определенный ограниченный перечень наименований, публиковавшихся 20-70 лет назад.
  • Заграничность: Сильная сторона сотрудничества с иностранцами - понимание того, что эта книга уже нашла своего читателя где-то там, а значит, у нее есть потенциал во всем мире, в том числе и здесь. Любой новый проект - риск. Но книга с хорошей издательской историей в преуспевающей стране - меньшая опасность для бюджета, чем невычитанная рукопись, пришедшая по электронной почте из Азова, Романовки или Тулы.
  • Коммуникативность: В ситуации, когда все предметы дома, от компьютера до сигнализации на входной двери, имеют в себе некое средство общения, книга, не предполагающая разговора, - мертвая, отжившая вещь. Конечно, нет книги, в которой нечего обсудить. Но и родители, и дети страшно заняты. Поэтому книга становится короткой, как телеграмма, и красочной, как открытка.

По-моему, большинство из этих тенденций нерадостны. Но! Есть книги, которые в них не вписываются, и объединяет их схожее происхождение.

Много хороших (и не очень) детских книг были сначала придуманы как истории, которые автор рассказывал своим (и не только) детям. Юрий Олеша рассказывал «Три толстяка» Вале Грюндзайд. Льюис Кэррол рассказывал «Алису в стране чудес» Алисе Лидделл. Ричард Адамс придумал «Уотершип Даун» (в переводе превратившийся в «Обитателей холмов») для своих детей. Отфрид Пройслер, автор «Маленькой Бабы Яги» и «Маленького привидения», писал: «Я получал большое удовольствие, рассказывая что-либо детям. Оставалось сделать следующий шаг — записать эти истории. Так я нашел свою публику». Если верить словарю «Зарубежные детские авторы в России», то Толкиен тоже начинал с таких историй. Так же начинали писать Фрэнк Баум, Вильгельм Гауф и, естественно, Алан А. Милн.

Естественно, когда наш хороший товарищ Володя Федоров однажды проболтался в компании о том, что он когда-то записывал сказку, которую рассказывал своим детям, мы тут же вспомнили всех вышеупомянутых литераторов и потребовали от Володи немедленно раскопать своих подвалов и шкафов перетрясти, но найти эту сказку. Нашел, набрал на компьютере и даже нашел иллюстратора, который нарисовал обложку. В конце концов, книжка попала на многие книжные сайты, включая Флибусту и Либрусек.

Сюжет, в общем-то, незамысловат, но так и должно быть в детской книжке. Зато воплощение сюжета на удивление добротное. На некоем острове Левикорбитания (пять с плюсом!) живет мальчик Джим по прозвищу Гусиное Перо. Родители у него погибли, а его принимает на воспитание шайка разбойников. С корыстным, разумеется, умыслом — сделать из него отличного воришку. Джиму их затея не нравится, не нравятся и сами разбойники, и он от них убегает. Все остальное время они пытаются его поймать и отомстить. Скрываясь от разбойников, Джим находит хороших друзей среди полицейских и других экзотических существ, вплоть до гномов и говорящих волков. Конец у сказки, разумеется, счастливый (терпеть не могу другие), но между началом и концом происходит столько всякого интересного и страшного, что мне ни разу не пришлось пожалеть, что я взялся за книжку.

И заметьте, никаких этих нынешних тенденций. Повествование совершенно не «клиповое». Вместо утилитарности — увлекательность. Вместо липовой «коммуникативности» — возможность просто почитать ее детям вслух, потому что книжка родилась из истории, рассказанной детям. Может, потому-то и ни одно издательство до сих пор на нее не позарилось?

Кстати, о знакомых. Не так давно, шелестя веб-страницами в поисках хороших детских книг, набрел на блог одной девушки, с которой мы случайно встречались где-то году в девяностом на съезде Партии Зеленых. Я приехал туда со знакомыми анархистами. Парадоксально, но анархисты собирались поучаствовать в создании партии, а мелкобуржуазный я собирался просто хорошо провести время и зайти в книжный магазин на Лубянке, тот, который потом окрестили «Библио-Глобусом». Жили мы в несуществующей более гостинице «Россия», в лифте которой познакомились с еще одной участницей съезда, юной девушкой Олей из Смоленска. Потом мы с ней обменялись несколькими письмами. Но жизнь активиста-эколога тяжела, и переписка вскоре заглохла. Но мне очень приятно было узнать, что Ольга Златогорская теперь небезызвестный писатель-фантаст, к тому же часто пишет для детей. Так вот, собственно, к чему это я. Она составила вот такой список детских книг, которые можно считать образцом жанра, показателем уровня качества: Обещанная планка. На мой взгляд, там многого не хватает (особенно настаиваю на книгах Константина Сергиенко), но, во всяком случае, на добрую половину мой такой же список пересекался бы с этим.

Thursday, February 26, 2015

Книги о беге III

Предыдущие статьи:

Книги о беге I

Книги о беге II

50/50: Secrets I Learned Running 50 Marathons in 50 Days -- and How You Too Can Achieve Super Endurance!

Running on Empty: An Ultramarathoner's Story of Love, Loss and a Record-Setting Run Across America.

Дин Карназис — один из самых известных ультрамарафонцев в мире. Или разрекламированных. Он родился в греческой семье в США. В детстве неплохо бегал, участвовал в соревнованиях, но лет в четырнадцать забросил спорт и подался в бизнес, органически сочетая его с алкоголем. А однажды, хорошенько отпраздновав свой тридцатый день рождения, он вышел на улицу и подумал, а не пробежаться ли. И пробежал в честь праздника 30 миль. Без малого пятьдесят километров выходит. Когда протрезвел, ему понравилось. Так с тех пор и бегает. Иногда в журналах пишут, что, мол, у его организма уникальные способности, позволяющие ему восстанавливать силы прямо на бегу, но это, скорее всего, очередные рекламные выдумки. За двадцать лет, прошедшие с того памятного дня рождения, он, среди прочего, выиграл знаменитый 217-километровый ультрамарафон Бэдуотер, который проходил в 49-градусную жару в Долине Смерти. В 2006 году он выиграл 160-километровый забег в Вермонте. Много раз участвовал в 160-километровой гонке Western States, финишируя быстрее 24 часов. Пробежал марафон на Южном полюсе в -25°С (для нас, правда, это вовсе не выглядит чем-то потрясающим :)). За 75 дней пробежал 3800 километров через США от одного побережья до другого. Без перерыва и сна пробежал 560 километров за 80 часов 44 минуты. За сутки пробежал пять марафонов подряд на беговой дорожке, подвешенной прямо над улицей в Нью-Йорке. Большинство этих затей были благотворительными, Дин собирал деньги в разные фонды, в основном для борьбы с ожирением среди детей.

Название его книги "50/50" становится понятнее, если дочитать до конца ее полное название: «50/50: Секреты, которые я узнал, пробежав 50 марафонов за 50 дней — и как вы тоже можете достичь сверхвыносливости». В 2006 году Дин Карназис за 50 дней умудрился принять участие в 50 марафонах, прошедших во всех 50 штатах США. К счастью, книга не только об этом монотонном мероприятии. Она хороша двумя вещами. Во-первых, Карназис дает множество советов бегунам — питание, тренировки, отдых, планирование соревнований, экипировка. Советы достаточно простые, ничего неочевидного, но многим они наверняка будут полезны. Вторая вещь, пожалуй, еще более ценна. Этот многодневный забег был хорошо разрекламирован, и множество бегунов старались принять в нем участие. Многие успевали поболтать с Карназисом, а он человек, судя по всему, общительный. В книге он пересказывает истории многих бегунов, и эти истории стоят того, чтобы прочесть «50/50». В общем, ничего из ряда вон выходящего, но общий настрой этих мини-биографий настолько жизнеутверждающий, что так и хочется пойти побегать :) Скажем, история Казухико Сакасита, паренька из Японии, который прилетел в США, чтобы пробежать марафон с Карназисом и доказать себе, что он достоин своей невесты. Он с колоссальным трудом добрался до финиша, рухнул в судорогах, но смог подняться на ноги и поклониться своей невесте, сказав ей «Большое спасибо». Очень по-японски. Пилот самолета Джонатан, который тоже бежал свой первый марафон, повредил колено и замотал его изолентой, чтобы добраться до финиша. Губернатор Арканзаса Майк Хакэби похудел на пятьдесят килограммов прежде, чем пробежал свой первый марафон. Некий неизвестный бегун вот уже двадцать пять раз пробежал марафон в Бостоне ради того, чтобы получить традиционный поцелуй от девушек из колледжа Уэлсли. В общем, байки, но очень мотивирующие. Соответственно, книгу стоит читать как раз тем, кому трудно заставить себя выйти из дома, кому нужно вдохновение, психологический стимул. В остальном немного монотонно. Хотя шутки Дина о его греческой семье и ее греческих нравах — шумных и безалаберных – очень радовали :)

Карназиса часто упрекают в том, что он злоупотребляет эффектностью в ущерб эффективности. Скажем, Скотт Джурек, один из лучших ультрамарафонцев в истории (я писал о нем тут: Книги о беге II), считает, что Карназис посредственный спортсмен, привлекающий внимание к своей персоне в ущерб настоящим спортсменам. Трудно сказать, насколько это правда. Скажем, Карназис был не первым, кто пробежал 50 марафонов за 50 дней, но кто знает имя Сэма Томпсона, который еще раньше пробежал 51 марафон за то же время? Томпсон, кстати, тоже сделал это в благотворительных целях. С другой стороны, если он не смог организовать должное внимание прессы, значит, с точки зрения благотворительности он проиграл Карназису? Словом, не очень хорошо понятно, по каким критериям оценивать пробеги Карназиса.

Еще один пример. В 2011 году у него ушло 75 дней на то, чтобы пробежать через США от берега до берега. Но еще в 2008 году Маршалл Ульрих сделал это за 52.5 дня. Именно Ульрих автор второй сегодняшей книги — «Running in Empty». Название многозначное. Автомобилисты так говорят, когда машина еще едет, но указатель бензина уже на нуле. Для бегуна это означает длительный бег без дополнительного питания, на пустой желудок. Мне кажется, что в этом названии есть и еще один смысл — что-то с эмоциональным опустошением. Ульрих человек непростой, и жизнь у него какая-то трудная выдалась. Для него обычно существовали две главные вещи в жизни, бизнес и спорт. На семью оставалось маловато времени. А когда любимая жена умерла от рака, новые жены такую жизнь не вытерпели. Ну, он и принялся себя гонять, как только мог. Между прочим, именно Ульрих тот самый ультрамарафонец, о котором рассказывают байку (совершенно правдивую), что он хирургически удалил себе ногти на ногах, чтобы не мешали при длительном беге. Так вот, Ульрих известен, между прочим, восемнадцатикратным участием в Бэдуотере. Четыре раза он эту гонку выигрывал, еще в те времена, когда она была на 18 километров длиннее, чем сейчас. Причем один раз он пробежал эту ультрамарафонскую дистанцию четыре раза подряд, а в другой раз — без всякой помощи, таща за собой тележку со всеми припасами и медикаментами. Еще он много раз участвовал и побеждал в мультигонках (это где бегут, едут на велосипеде, гребут на каноэ и т.п.). Ульрих также побывал на самых высоких вершинах всех семи континентов, включая Эверест, Эльбрус и массив Винсон в Антарктиде.

Пробег через Америку, о котором написана эта книга, Ульриху не очень удался. Он так и не смог побить рекорд, который принадлежит Фрэнку Джаннино, который в 1980 году пробежал из Сан-Франциско в Нью-Йорк за 46 дней 8 часов 36 минут. Впрочем, книге это не повредило. Как пишет Ульрих, «Я собирался написать книгу о приключении, но на самом деле это история о нашей с женой любви» (речь, кстати, о четвертой жене). В общем, так и получилось. Очень много написано о психологии, причем написано человеком надломленным, опустошенным. Читать это довольно тяжело и я до конца книги не добрался.