/* Google analytics */

Monday, April 14, 2014

Рассказе о пешем путешествии по России... Джон Кокрен. Часть 2

Часть первая была тут: Рассказ о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Джон Кокрен.

Итак, Джон Дандас Кокрен отправился в путь из Лондона, переправился в Дьепп и начал путешествие из Франции (Испанию и Францию он прошел пешком еще раньше). Руан и Париж показались ему скучными (возможно, из-за недостатка средств, предполагает он). Германия была негостеприимной и неухоженной. Перейдя границу Российской империи, Кокрен не сразу увидел перемены, Прибалтика была чем-то похожа на Германию. И только добравшись до Петербурга, он видит, наконец, что приехал в другую страну.

Во время моего трехнедельного пребывания в Петербурге я был очень гостеприимно принят несколькими британскими купцами. Я проводил свободное время, гуляя по столице и осматривая ее чудеса, и хотя я опускаю их описание, как задачу, превосходящую мои способности, я должен сказать, что ни один город не сравнится с Петербургом по внешнему великолепию. Большие, прямые, параллельные улицы, богатые общественные здания в разных архитектурных стилях, многочисленные императорские и частные дворцы, отличные мостовые для повозок и пешеходов, несколько прекрасных каналов, проходящих по всему городу и по которым перевозят грузы, причиняющие неудобство на дорогах, совершенная чистота во всех отношениях, колоссальное количество церквей и, наконец, прекрасная река, омывающая лучшие причалы в Европе.

Из Петербурга он отправился через Новгород, Тверь, Москву и Владимир в Нижний Новгород. По дороге его впечатлила жизнь крестьян:

Состояние крестьянства здесь намного превосходит состояние того же класса в Ирландии. В России продовольствие изобильно, качественно и дешево, тогда как в Ирландии оно скудно, плохо и дорого, поскольку лучшая его часть вывозится из страны, а в России местные условия делают экспорт не стоящим усилий.

Хотя, конечно, «это правда, что среди природных богатств крестьянин получает очень маленькое вознаграждение за очень тяжелый труд».

Сравнение с Ирландией он завершает с юмором:

Упомянув Ирландию в сравнении с Россией, я должен заметить, что обе страны вполне могут посоперничать друг с другом в древней и дикой добродетели гостеприимства.

От встреченных иностранцев он тоже слышит множество положительных отзывов о стране и ее обитателях. Один француз, оставшийся в России после Бородинской битвы, стал учителем и особенно отмечал талантливость русских в учении, «как в качестве учеников, так и учителей».

Из этнографических наблюдений повеселило это: В России могут сделать все, что угодно, если приказ сопровождается всемогущим «kacknee bouid», которое буквально означает «как-нибудь», но обычно используется в смысле «надо сделать».

Москву Кокрен называет «великолепной и богатой, гротескной и нелепой, величественной и неприглядной».

В Торжке он навестил очаровательную юную вдову, сестру капитана Василия Михайловича Головнина. Надо заметить, что Кокрен, будучи морским офицером, был прекрасно осведомлен о путешестиях русских моряков вообще, и о путешествии бедняги Головнина в Японию в частности. Впрочем, книга Головнина была издана на многих языках еще в 1816 году, так что Кокрен вполне мог ее читать. Словом, вдова оказалась настолько мила, что путешествие Кокрена вполне могло закончиться в Торжке. К счастью, не кончилось.

Из Нижнего Новгорода он отправился в Казань, Пермь, Красноуфимск, Екатеринбург и Тобольск. В Красноуфимске его даже встречала делегация местных жителей, которые просили его задержаться у них на пару дней, чтобы они могли устроить обед в честь первого английского путешественника в их городе.

Перевалив через Урал, Кокрен сразу обратил внимание на разницу с Европейской частью России:

Достигнув азиатского склона Уральских гор, я не мог не заметить, что обитатели деревень здесь значительно воспитаннее, гостеприимнее и даже чище одеты. И ни в коем случае они не соглашались принять плату за пищу, которую я у них приобретал. Стоило войти в дом (коттедж, называет его Кокрен. DM), как передо мной без всякой просьбы ставили тарелку щей, мясо, молоко и хлеб. И никакие мои мольбы не могли заставить хозяев принять плату сверх трубки табака или стакана водки. Словом, чтобы более не беспокоить местных жителей, я был вынужден передать мой отощавший кошелек на попечение моего заплечного мешка, отказавшись от пошлого и антиобщественного обычая платить за еду.

Но даже в Сибири попадались, конечно, и очень бедные русские деревни. По меткому замечанию Кокрена, «русская леность побеждает даже самые благоприятные условия для труда». Иногда он пишет что-то вроде: «Деревни здесь были многочисленны, но жалки до крайности, кроме тех, что были населены татарами». Посетив военную школу в Иркутске, Кокрен говорит: «Поистине достойно сожаления, что в России процветает так мало того, что не имеет касательства к военным делам». Впрочем, с военными тоже все непросто. Говоря об одной из крепостей, Кокрен цитирует некоего Георгия: «Попытка штурма такой крепости была бы в высшей степени опасна, поскольку любой, взобравшийся на мощную деревянную стену, рисковал тут же рухнуть наземь вместе с ее обломками».

Мне, как лингвисту-любителю, было любопытно узнать, каким образом путешественник осваивал незнакомый язык:

Я уже знал, что «kchorosho» по-русски означает «хорошо», но еще не знал, что «плохо» будет «kchudo». Мой хозяин был человеком прямолинейным и рассуждал о том, что неправильно и неприлично путешествовать так, как я. Понять его я не мог, поэтому уже собирался уходить, но он настаивал на том, что я должен остаться, пока не пойму, что значит «kchudo». Моя непроходимая тупость воздвигла между нами стену непонимания, но она была разрушена легким ударом по моей щеке, сопровождаемым словом «kchudo» и поцелуем в другую щеку со словом «kchorosho».

К сожалению, далеко в изучении русского языка он так и не продвинулся, поэтому рекомендовать эту методу не могу. Сам Кокрен посмеивался над своей неспособностью выучить русский:

Вот образец моего глубокого понимания русского языка. Прибыв в деревню, я спросил, как она называется, и, как это часто бывает, она носила имя «Malaya Derevenya», что я немедленно перевел как «маленький доход» (little revenue). В данном случае имя было очень подходящим, поскольку деревня явно не могла оказать серьезную помощь финансам империи. Однако, частота, с которой мне попадались населенные пункты с таким названием, заставила меня заподозрить ошибку в переводе, что вскорости и подтвердилось, а я был пристыжен. Впрочем, я оказался в не такой уж плохой компании вместе с доктором Кларком, который, путешествуя по России, удивлялся тому, как петляет река Протока, которую он раз за разом вынужден был пересекать.

Поэтому гораздо чаще ему доводилось разговаривать на английском и особенно французском языках. Французский, как он выяснил, понимали везде, даже в самых глухих и заброшенных сибирских гарнизонах.

Довелось Кокрену, конечно, сталкиваться и с коррупцией. Впрочем, он уточняет: «Чтобы не быть неправильно понятым, считаю нужным и справедливым сказать моим читателям, что хотя взяточничество и коррупция существуют в России, я не думаю, что они превышают то, что мы видим в так называемых более цивилизованных странах. Продажность уважают во всех уголках света».

На Урале и уровень жизни не тот, что в Европе. Крепостные рабочие, работающие у богатого хозяина, могу получать очень неплохие деньги. Скажем, на екатеринбургских заводах Яковлева, по словам Кокрена, бригадир (overseer) получает до двух тысяч фунтов в год!

Для меня было неожиданностью, что о раскольниках у Кокрена сложилось неприятное впечатление. Их зачастую нахваливают, как образец истинной, но утерянной русской добродетели. Ну, как всегда в таких случаях, правда оказывается менее приятной. Раскольнические правила запрещали предоставлять чужакам пищу, очаг, воду и прочее, и вообще иметь с ними дело. Так они поступили и с Кокреном, отказав ему в помощи. «Они считаются хорошими земледельцами, славятся трезвостью и трудолюбием, не пьют спиртное и не курят табак. Между собой они добры и дружелюбны, прекрасные мужья и отцы. А с остальным миром они обходятся так же, как со мной». Причем это относится не только к тем раскольникам, которых он встретил около Владимира, но и к сибирским: «За рекой Колывань находится романтически выглядящая местность, навеленная дикими раскольниками, которым, видимо, было любопытно узнать, как далеко я смогу пройти без пищи».

Очень понравился Кокрену Тобольск. «Тобольск это не то место, где дозволено оставаться сосланным преступникам, здесь живут только высланные по политическим причинам. А поскольку никакая страна дураков по политическим причинам не высылает, то Тобольск благодаря этому обстоятельству оказывается цивилизованным и высокообразованным городом».

В Сибири он все реже ходит пешком и все чаще вынужден пользоваться лошадями, а потом — оленями и собаками. Кроме того, в этих местах одному путешествовать не с руки, поэтому местные власти часто отправляют с ним какого-нибудь казака, чтобы помогал и обеспечивал безопасность. Чаще всего эти казаки оказались не только бесполезными, но даже вредными попутчиками Кокрену. Во-первых, они были пьяницами и лентяями. Во-вторых, если им не хотелось никуда ехать, они запросто могли делать мелкие пакости, чтобы вынудить путешественника повернуть назад или свернуть в нужную им сторону (обычно это был ближайший кабак). В-третьих, у них были плохие отношения с местными народами, что тоже не помогало поездке:

Казаки демонстрировали свою власть над бедными тунгусами в такой манере, которая причиняла мне такую же боль, как если бы то же насилие причинялось по отношению ко мне. Дух деспотизма, характеризующий казаков — позорен; он гораздо сильнее пугает бедных аборигенов, чем власть генерал-губернатора. Мне кажется, что они черпают свою власть скорее из привычки, чем из закона. Без казаков нельзя обойтись, они — неизбежное зло. Ни один чиновник, будь то хоть сам генерал-губернатор, без их помощи не может ничего — нельзя купить лошадей или еду, нанять людей, отдать приказ, привести в исполнение наказание, отправить курьера, словом, казак в Сибири — это всё, и потому его все боятся.

По дороге из Якутска в Нижнеколымск Кокрен заехал в городок с названием Зашиверск. Его неприятно поразила заброшенность: «Из всех мест, носящих название города, которые я видел, это – самое унылое и безотрадное». Во всем городе тогда было всего восемь жителей. Причиной тому, как я потом выяснил, отчасти была эпидемия оспы за несколько лет до приезда Кокрена, от которой умерли почти все. Еще лет через двадцать последовала еще одна эпидемия и после этого город окончательно опустел. Сейчас от всего города осталась одна деревянная церковь, да и та была перевезена в Новосибирск, где работает памятником. Так что судьбу города Кокрен предвидел точно. «Тот, кто решил или предложил поставить город в этом месте, заслуживает наказания, но, конечно, не настолько сурового, как быть назначенным его градоначальником».

Говоря о положении аборигенов, Кокрен сожалеет о грубости сборщиков налога-ясака:

Он сказал, что размер ясака невелик, а вот способ, которым его собирают, порочен. Дань они охотно заплатили бы императору, но сборщики налогов забирают ее грубой силой, а они терпят это, чтобы избежать придирок и тяжб.

...

Целесообразен ясак или нет, остается под вопросом, возможно, прямое налогообложение товаров, покупаемых якутами и другими аборигенами, было бы выгоднее, но в любом случае нынешняя система крайне подвержена несправедливости и ограблению.

Впрочем, в разговоре с вождем одного из местных племен Кокрен попытался объяснить тому, что его участь не так уж и плоха:

Он был немало удивлен, когда я сказал ему, что он платит не такие уж большие налоги по сравнению с другими странами. Я сказал ему, что в Англии, кроме множества налогов, он еще не имел бы права стрелять уток без разрешения, и даже если бы он стрелял их у себя во дворе, он не мог их съедать. Сочтя, что он мне не поверил, я рассказал ему еще, что у него не было бы права иметь в доме окон больше некоторого числа, а иначе он платил бы еще дополнительный налог. Эти два примера полностью примирили его с его правительством.

О сибиряках и Сибири Кокрен пишет с симпатией:

Что же касается образования и нравов уроженцев Сибири, они определенно равны, если вообще не превосходят нравы жителей европейской части России. Население ее не превышает двух с половиной миллонов человек, половина из которых аборигены, и они разбросаны по стране, из территории которой на каждого из них приходятся личные три квадратные мили. Продукты и одежда тут дешевы, налоги неизвестны, климат здоров — что еще нужно человеку? Я посмотрел в последний раз на восток, полный благодарности за многие знаки уважения и за доброту, полученные из рук этих гостеприимных людей.

Чем-то это напомнило мне фразу из книги канадского писателя Хью Макленнана «Семь рек»: «Здесь живешь как джентльмен. Здесь можно охотиться и ловить рыбу, не выходя из дома. Это счастливая страна». Эти слова были сказаны человеком, поселившимся в Канаде в жалкой хибаре на реке Сент-Джон, ему этого было достаточно для счастья.

На Камчатке Кокрен провел одиннадцать месяцев. Он отлично изучил этот полуостров и оставил подробное описание и тамошних земель, и народов. Он был вхож в самые разные общества, от высшего света и до хижин местных рыбаков. Он слышал много рассказов о знаменитом авантюристе Морице Августе Беньовском, который, будучи сослан на Камчатку, поднял бунт, захватил корабль и отправился на Мадагаскар, чтобы там основать первое в мире справедливое государство пиратов. Кокрен даже встречался с кем-то из тех, кто знал Беньовского. У генерал-губернатора Рикорда он познакомился с его приемной дочерью, камчадалкой Ксенией, и женился на ней. Вместе с ней в 1823 году он отправился в обратный путь в Лондон.

Если выписать самые заметные населенные пункты, через которые проходил Кокрен на своем пути, получится примерно такая цепочка: Дьепп - Руан - Париж - Саарбрюккен - Франкфурт - Лейпциг - Берлин - Данциг - Кенигсберг - Мемель - Митава - Рига - Нарва - Санкт-Петербург - Новгород - Вышний Волочок - Тверь - Москва - Владимир - Павлово - Нижний Новгород - Чебоксары - Казань - Пермь - Красноуфимск - Екатеринбург - Тюмень - Тобольск - Ишим - Омск - Барнаул - Томск - Ачинск - Красноярск - Нижнеудинск - Иркутск - Олекминск - Якутск - Зашиверск - Нижнеколымск - Оймякон - Охотск - Петропавловск-Камчатский. Обратный путь почти повторяет маршрут с запада на восток, за исключением поездки в Нижнеколымск. На обратном пути Кокрен, видимо, уже очень уставший, несколько чаще обращает внимание на грязные гостиницы, вымогательство на почтовых станциях, высокомерие начальства и тому подобное.

Кокрен мне пришелся очень по душе. Очень жаль, что Сперанский, будучи генерал-губернатором Сибири, так презрительно о нем отозвался: «Острота, бродяжничество, упрямство и вместе безрассудное легкомыслие и несвязность предприятий. Он кончит сумасшествием и, по моему мнению, есть уже и теперь помешан». Между прочим, сам Кокрен о Сперанском пишет очень хорошо: «О генерале Сперанском я могу только сказать, что никогда не встречал большего великодушия и добросердечия. В нем есть как доля любезности, так и некоторый дух благородства, который наполняет тех, кто его встречает, трепетом и почтением». Возможно, Сперанский, как человек, мыслящий государственно, пренебрежительно относился к людям, путешествующим из личных соображений, а не по делу, не знаю, но все равно он был несправедлив.

Так вот, Джон Кокрен мне симпатичен. Он положительно умен. У него хорошее чувство юмора, а главное — он и к себе относится с юмором. Он лишен предрассудков. Он, между прочим, хороший профессионал. Кажется, он добр. Во всяком случае, у него есть талант вникать в жизнь других людей и сопереживать им. Словом, это как раз тот случай, когда я горжусь, что мы с капитаном Кокреном работали на одну британскую корону.

PS. И, кстати, о еще одном поводе для гордости за Британию. На обратном пути Кокрен встретил в Москве интересного своего земляка, лейтенанта Холмена. Тот тоже собирался путешествовать по Сибири в одиночку, поэтому его интересовали все детали поездки Кокрена. Необычность замысла Холмена, однако, была в том, что он был слеп. Кстати, скорее всего, это его спутал с Кокреном М. Д. Бутурлин, чьи «Записки» цитировал в своей книге М. П. Алексеев (см. выше «некий эксцентричный и совершенно слепой англичанин Кокрен»). Потом, уже закончив читать дневник Кокрена, я выяснил в Википедии, что Холмен все-таки отправился в Сибирь, проехал изрядную ее часть, но в Иркутске был арестован по подозрению в шпионаже против Российско-Американской компании и выдворен из России. Книгу он тоже издал. Его многие считали странным. Кокрен не понял, зачем слепому ехать в путешествие, а Борис Акунин зло пошутил, назвав его «чудаком, который, будучи совершенно слепым, отправился в кругосветное путешествие и написал книгу о том, что он слышал, обонял и осязал в заморских странах». Зря он так. Холмен, между прочим, был известным ученым-натуралистом, членом Королевского общества и Линнеевского общества, на его труды о флоре Индийского океана ссылался Чарлз Дарвин.

Thursday, April 10, 2014

Рассказ о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Джон Кокрен

Продолжая разговор, начатый на днях по поводу «Русских мореплавателей» Лялиной. Разговор получился очень длинный, поэтому я, пожалуй, разделю это статью на две части. Сегодня будет часть первая.

Итак, мы остановились на следующем:

Любопытный момент в путешествии Фердинанда фон Врангеля. Они зимуют в Нижне-Колымске и вдруг, уже зимой, в эту дыру на краю света приезжает англичанин: «...Врангель и его товарищи очень обрадовались, когда в декабре неожиданно прибыл английский пешеход Кокрен, которого привело в эти страны ненасытное любопытство». Чуть позже имя этого первого, наверное, туриста, добравшегося в такую даль, встречается еще раз:

«4 марта лейтенант Матюшкин выехал из Н.-Колымска на двух нартах. Сопровождали его казак-якут, знавший чукотский язык, и англичанин Кокрен. Последний расчитывал отправиться с возвращающимися из Островного чукчами на чукотский мыс, а оттуда в Америку».

Нет, вы представляете? Идет первая четверть девятнадцатого века. Пушкин в Одессе. Наполеон только что умер. Декабристы пока еще только закрывают Союз благоденствия и создают Северное и Южное общества. Александр I начинает закручивать гайки, создается тайная полиция. В Греции начинается восстание Ипсиланти. Неаполь и Сицилия заняты австрийцами. В Южной Америке блистает Боливар. А английский капитан, этакий классический невозмутимый тип с трубкой в зубах, кузен Филеаса Фогга, идет спортивным упругим шагом по Сибири и Чукотке, по местам, по которым и сейчас даже на автомобиле не проедешь. Шел-шел, дошел до конца света, там женился на камчадальской девушке и они вместе отправились домой, в Англию. Просто в голове не умещается. Между прочим, он иногда проходил за один раз 175-180 километров. Я не говорю «за один день», потому что в данном случае он шел 32 часа подряд: «последние тридцать два часа засвидетельствовали мой пешеходный подвиг — дистанцию в 168 верст или 96 миль — впрочем, я уже делал это в Португалии».

Вот что я смог найти о нем в русских источниках:

Джон Дундас Кокрен, офицер флота ее величества королевы Великобритании, рассорился с отцом, порвал с морской службой. Блудный сын и перекати-поле, он наудачу шел пешком из Петербурга по Сибири и Дальнему Востоку. Летом 1821 г. Кокрен очутился в Барнауле, где ему посчастливилось-таки встретить генерал-губернатора Сибири М. М. Сперанского, по чьей протекции он влился в состав экспедиции, шедшей к мысу Дежнева, в перипетиях своего маршрута он женился на сибирячке и вернулся в Англию, где издал книгу о своих скитаниях (1824 г.). Книга Кокрена, попав в Россию, оказалась как нельзя кстати в разгар эпохи романтизма, главный герой которой остро не принимает действительность и бежит от нее, отправляясь путешествовать по миру, подобно байроновскому Чайльд-Гарольду. Последнее, видимо, больше всего и интриговало: оба, и Байрон, и Кокрен, были родом с берегов Туманного Альбиона. Личность этого Кокрена, которого министр внутренних дел В. П. Кочубей метко прозвал «почетным бродягою», не случайно долго занимала русское общество, в частности пушкинский круг: обсуждали изданную им книгу, способ его путешествий, характер и качество сделанных им наблюдений.

В. В. Ведерников. Повседневная жизнь алтайской горной корпорации в воспоминаниях английских путешественников Дж. Кокрена , Ч. Котрэла и Л. Аткинсон

Ведерников явно преувеличивает роль случая и душевных метаний в путешествии Кокрена. Видимо, для пущей романтичности :)

Кохрэн (John Dundas Cochrane) - капитан английского флота, предпринял в 1820 г. "пешеходное" путешествие через Сибирь, которую прошел до Камчатки и обратно, впрочем большую частью не пешком, а пользуясь всеми средствами передвижения - в экипажах, верхом, на оленях, собаках и лодках, которые ему любезно предоставляли бесплатно.

Из Екатеринбурга он направился в Тобольск и через Тюкалинск и Омск в Семипалатинск, Усть-Каменогорск и до китайской границы на р. Иртыше; на обратном пути свернул от Убинской по тракту в Змеиногорск, посетил Колывань и Барнаул и через Томск и Красноярск прибыл в Иркутск, сплыл по Лене в Якутск, затем по Верхоянскому тракту в Средне- и Нижне-Колымск и на р. Анюй, обратно через Верхне-Колымск и Оймекон в Охотск, откуда переправился на Камчатку в Петропавловск; затем проехал по западному берегу полуострова через Большерецк в Тигиль, перевалил через горы в Еловку и Нижне-Камчатск и по р. Камчатке вернулся в Петропавловск; пробыв почти год на Камчатке, он переехал в Охотск, по тракту в Якутск и вверх по Лене в Иркутск, совершил поездку в Забайкалье, в Селенгинск, Нерчинск и Цурухайту на китайской границе, на обратном пути посетил Гуркинский горячий источник и Кяхту, а затем из Иркутска по тракту через Томск, Каинск, Омск, Ишим и Тобольск выехал за Урал.

Двухтомное описание этого путешествия содержит много наблюдений над бытом и нравами населения Сибири, рассказов о встречах и приключениях, но географические сведения очень отрывочны, рельеф охарактеризован слишком бегло и мало определенно, а геологические данные попадаются в виде исключения на очень немногих страницах.

В.А. Обручев, История геологического исследования Сибири. Период второй (1801-1850 годы)

На всех не угодишь. Кому что, а Владимиру Афанасьевичу не хватило геологических наблюдений :)

В начале 20-х годов в России заставил о себе говорить англичанин-путешественник не совсем обычного типа. Это был Джон Кокрен, совершивший "пешеходное" странствие из Петербурга на Камчатку через Сибирь, женившийся на сибирячке и по возвращении в Англию опубликовавший занимательную книгу о своих скитаниях (1824). Личность этого Кокрена, которого В. П. Кочубей метко прозвал "почетным бродягою", долго занимала русское общество, в частности пушкинский круг: обсуждали изданную им книгу, способ его путешествий, характер и качество сделанных им наблюдений {15}.

{15} Джон Кохрен (John Dundas Cochrane, 1780--1825) путешествовал по азиатской и европейской частям России в 1820--1823 гг.; прожил одиннадцать месяцев на Камчатке и здесь в 1822 г. женился. По возвращении в Англию он издал описание своих странствований: "Narrative of a pedestrian journey through Russia and Siberian Tartary, from the frontiers of China to the Frozen Sea and Kamtschatka..." London, 1824. Vols I--И. Ряд последующих изданий этой книги -- в Филадельфии (1824) и Эдинбурге (1824), а также ее переводов на немецкий (Веймар, 1825; Йена, 1825; Вена, 1826), голландский и шведский языки перечислен в каталоге "россики" ГПБ (т. 1, S. Petersbourg, 1873, No 813--823). После выпуска в свет книги о России Кокрен отправился в Америку, где и умер. Этот своеобразный путешественник-"пешеход" долго вызывал интерес и удивление русского общества. в. П. Кочубей подозревал его в шпионстве, что и высказал в одном из писем к М. М. Сперанскому ("В память гр. М. М. Сперанского", СПб., 1872, с. 506), а последний в письме к дочери из Барнаула давал ему следующую характеристику: "Здесь в Барнауле встретил я чудака Кохрана. Острота, бродяжничество, упрямство и вместе безрассудное легкомыслие и несвязность предприятий. Он кончит сумасшествием и, по моему мнению, есть уже и теперь помешан. Совсем неправда, чтоб он путешествовал пешком. Он благополучно нанимает лошадей и едет довольно покойно. Здесь купил даже и повозку; доселе он их переменял; вся особенность состоит только в том, что он один, без слуги, и отпустил себе маленькую рыженькую бородку. Добрый путь! Одна черта в его путешествии. Он был ограблен между Петербургом и Тосною и прошел половину Сибири, не потеряв ни одного волоса и хвалясь везде ласкою и гостеприимством. Я уверен, что пройдет и другую половину столь же покойно и безопасно" ("Письма Сперанского из Сибири к его дочери Елизавете Михайловне". М., 1869, с. 191--192). В книге "Исторические сведения о деятельности графа М. М. Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 год. Собраны В. Вагиным" (т. II. СПб., 1872) приводится много данных о Кокрене из бумаг Сперанского. Здесь находится, например, записка "О путешественнике Кокрене", составленная по донесениям, полученным сибирским ген.-губернатором из Якутска. Кокрен назван здесь "английской службы флота капитаном" и о нем рассказывается, что он в 1820 г. имел "намерение пройти чрез Чукотскую землю" (с. 579--580; 610--611). Здесь же напечатано в английском подлиннике несколько писем Кокрена (1820--1821) к Сперанскому из Якутска, Нижней Колымы и Охотска (с. 601--610).

П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу из Москвы (31 мая 1823 г.): "Сейчас нахожу на столе своем карточку Cochren, славного пешехода, который здесь и, как сказывают, с камчадалкою своею" ("Остафьевский архив", 1899, т. II, с. 327). Много лет спустя, в начале 1830-х годов, посетив Павловск и перелистывая книгу для записи имен посетителей, М. Д. Бутурлин увидел английскую фразу с подписью: "Ксения Кокрен". В своих "Записках" он так вспоминал об этом: "В 1824 году или немного ранее некий эксцентричный и совершенно слепой англичанин Кокрен предпринял пешком путешествие по Сибири, что дало повод в Петербурге считать его шпионом. Он вывез оттуда с собою малолетнюю дочь какого-то дьячка и, возвратись в Англию, поместил ее в одно из тамошних учебных заведений, а по ее совершеннолетии женился на ней и укрепил за ней свое состояние. О дальнейшей ее судьбе не имею сведений, но подпись ее руки в Павловском павильоне свидетельствует о ее посещении России по замужестве" ("Русский архив", 1897, No 7, с. 351). О Кокрене и его жене можно встретить упоминания во многих документах эпохи, например, в "Полном собрании стихотворений" гр. Хвостова (т. II, 1829, с. 219). Заметка о "Narrative of a pedestrian journey..." Кокрена помещена в "Московском телеграфе" (1825, ч. 1, No 1, с. 95); хотя она напечатана без подписи, но, несомненно, принадлежит Н. А. Полевому. В том же и следующем номерах журнала (ч. 1, No 1, с. 53--63; No 2, с. 119--125) напечатано два отрывка из "Описания путешествия пешком через Россию... капитана Кохрена" "Путешествие английского флота капитана Кохрена, пешком, из Петербурга в Камчатку"), с пространными подстрочными примечаниями, вскрывающими обильные ошибки и неточности путешественника, за подписью: "издатель М. Т."). Ср.: В. Г. Березина. Н. А. Полевой в "Московском телеграфе".-- "Уч. зап. ЛГУ", 1954, в. 20, с. 97.

Недавно Кокрена вспомнил современный эстонский писатель и путешественник по Северной Азии Леннарт Мери в своей книге "Мост в белое безмолвие". Рассказывая о своих странствованиях по Арктике, Мери несколько раз вспоминает "Narrative..." Кокрена, цитируя эту книгу и пересказывая из нее целые страницы. Уже в начале своего повествования Мери представляет Кокрена своему читателю (в русском переводе он всегда пишется Кокрен и однажды даже Джон Дунден Кокрен) и приводит запись из дневника (1820) этого странного путешественника, который "шел на Чукотку пешком через Дерпт" и открыл свой дневник, "присев отдохнуть у колодца за Нарвой"; тут же рассказана примечательная встреча с Кокреном дерптских студентов у загородной таверны, во время которой они не сразу дознались, что английский пешеход совершает путешествие из Сарагосы... на Чукотку; далее описаны встречи Кокрена на далеком северо-востоке Азии с русскими путешественниками-мореплавателями -- Врангелем и другом Пушкина Ф. Матюшкиным. См.: Леннарт Мери. Мост в белое безмолвие. Пер. с эст. Веры Рубер. М., "Сов. писатель", 1978. с. 14, 109--112, 195).

М. П. Алексеев. Русско-английские литературные связи. (XVII век -- первая половина XIX века)

Английская Википедия добавляет еще следующую информацию. Капитан королевского флота Джон Дандас Кокрен (14 февраля 1793-1825) — шотландский морской офицер, путешественник и исследователь (в дате рождения Википедия расходится с другими источниками, в которых указывают то 1780, то 1786 год). Незаконный сын шотландского авантюриста Эндрю Кокрена-Джонстона, Джон Дандас Кокрен родился в большой и склонной к авантюрам семье — он был кузеном адмирала Томаса Кокрена, десятого лорда Дандоналда и племянником адмирала сэра Александр Форрестера Инглиса Кокрена. Джон Дандас Кокрен пересек пешком Францию, Испанию, Португалию, Германию, Россию и Азию вплоть до Камчатки, откуда и происходит его прозвище "путешественник-пешеход". После возвращения в Англию в 1820 году Кокрен описал свои путешествия в «Рассказе о пешем путешествии по Росии и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке» в двух томах (Лондон, 1824). В 1822 году Кокрен женился на Ксении Ивановне Логиновой, приемной дочери адмирала Петра Ивановича Рикорда, русского губернатора Камчатки. Овдовев, она вышла замуж за Петра Федоровича Анжу, арктического исследователя и русского адмирала. Джон Дандас Кокрен умер в 1825 году в городе Валенсия в Колумбии, путешествуя по Южной Америке пешком по делам семейного бизнеса.

В той же Википедии есть ссылки на электронное издание дневников Кокрена, подготовленное университетом Торонто (том1, том2). Я их тут же скачал и взялся читать. Скажу сразу, я в восторге. Не столько от книги, пожалуй, сколько от автора. Я назвал его кузеном Филеаса Фогга, но это не совсем верно. Фогга совершенно не интересовала местность, по которой он путешествовал, ему было лишь нужно вовремя вернуться, а Кокрен едет именно из любознательности. При этом он проявляет удивительное для девятнадцатого века понимание того, что при внешней разности культур их могут объединять общие ценности. В России он иной раз попадал в сложные ситуации, но всегда сохранял доброжелательное отношение и интерес к людям. Недалеко от Петербурга его ограбили и оставили в лесу местные разбойники, но это лишь послужило для него поводом отметить участливость местных властей, которые возместили ему все потери и нашли преступников. Он лишь прокомментировал:

"Иди", сказал я, "к самым неграмотным и жестоким племенам, иди и будь их товарищем, иди и наблюдай человеческие существа во всех стихиях и странах, цивилизованных и диких, принадлежащих любым племенам, нациям и религиям. Учти простоту их нравов, но не пытайся посоревноваться с ними в грубости и невежественности, с которыми столкнет тебя твое путешествие. Презри те случайные обстоятельства, которые так часто отвлекают человечество от его добрых намерений и лишают мир полезных и интересных знаний. Помни, что для истинного изучения человечества нужно изучать человека."

В Великобритании книгу Кокрена встретили со скептицизмом, усомнившись в точности его описания. Одним из заметных критиков, кстати, был известный химик, лорд Хэмфри Дэви, научный руководитель Фарадея. Правда, в двадцатые годы у Дэви что-то случилось с головой, он тогда умудрился поссориться с Фарадеем. Только этим я могу объяснить его придирки к книге Кокрена, потому что она просто замечательна.

Продолжение тут...

Wednesday, April 9, 2014

Сами боги. Айзек Азимов

Когда меня просят назвать пример настоящей научной фантастики, обычно первое, что приходит мне в голову — роман «Сами боги» Азимова. Перечитал его еще раз и убедился, что не зря. Сюжет физически абсолютно достоверный. Люди устанавливают контакт с существами из параллельной вселенной (паравселенной). Контакт, правда, исчерпывается передачей вещества туда и обратно. Но поскольку физические законы в параллельной вселенной отличаются от наших (у них сильное взаимодействие слабее нашего), возникает любопытнейшая возможность наладить двухфазный процесс, во время каждой фазы которого будет выделяться энергия. Люди передают в паравселенную стабильный изотоп вольфрама, который в их вселенной начинает испускать позитроны, превращаясь в плутоний. А паралюди возвращают нам плутоний, который у нас начинает испускать электроны, превращаясь в вольфрам. Получается, что и мы, и паралюди получаем энергию! И все было бы замечательно, если бы не одна особенность. ЛДНБ — ленчей даром не бывает. И платить приходится выравниванием физических законов. У нас сильное взаимодействие ослабевает, у них становится сильнее. А это уже грозит взрывом Солнца...

Роман состоит из трех частей. В первой действие происходит на Земле, во второй — в паравселенной, в третьей, моей любимой — на Луне. Все три безупречно продуманы. Азимов все-таки не зря известный популяризатор науки. Из единственного допущения о разности физических законов в двух вселенных он вывел весь роман. Достоверно все — от физиологии паралюдей и до психологии жителей Луны. Если бы они еще не были такими эгоистами-сепаратистами... Но куда деваться, это, к сожалению, тоже достоверно.

В общем, великолепный роман. Кто-то скажет, что это занудство, а я скажу — шедевр научной беллетристики.

Wednesday, March 19, 2014

Эвпатриды удачи. Рыцари удачи. Джентльмены удачи. Александр Снисаренко

Трилогия Александра Снисаренко об истории мореплавания начиналась бодро. В 1990 году в издательстве "Судостроение" тиражом аж в 104 тысячи штук вышла первая книга, «Эвпатриды удачи. Трагедия античных морей». В 1991 году "Судостроение" напечатало 110 тысяч книг второй части, «Рыцари удачи. Хроники европейских морей». Помню, я еще тогда проглотил обе части одну за другой и начал ждать обещанного завершения трилогии. Ждать пришлось долго. «Джентльмены удачи. Адмиралы чужих морей» вышли в свет в 1997 году, но тираж был таков, что хочется спрятать лицо в ладони и горько качать головой — 5 (пять) тысяч экземпляров. Вот по этой причине я не только не смог тогда купить и прочитать третью часть, но до прошлого года вообще полагал, что Александру Борисовичу так и не удалось закончить цикл. В прошлом году на день рождения эту книгу подарил мне Дима Ермолаев. Он тоже очень любил первые две книжки...

Наверное, точнее будет назвать это не историей мореплавания, как я сказал, а историей кораблей. Но не простой, а в контексте истории пиратства. Но и это не все. Автор не раз цитирует Гёте: «Война, торговля и пиратство — три вида сущности одной». И поэтому корабли, о которых пишет Снисаренко, были не только пиратскими, но и торговыми, и военными. Но в конце концов, велика ли разница? И корабли были неотличимы, и капитаны. Солдаты воевали с пиратами, купцы торговали с теми и другими... Но зато и те, и другие, и третьи были мореплавателями и первооткрывателями, поэтому самое интересное в книге — история географических открытий во все три эпохи.

«Эвпатридам удачи» я во многом обязан интересом к истории Древнего мира. Все-таки не зря говорят, что море не разъединяло народы, а объединяло их. В учебниках история Греции выглядит оторванной от истории Египта, а Египет почти не связан с Римом. А вот у Снисаренко получилась единая история Средиземноморья, где события, описанные в разных главах учебниках, выстраиваются, наконец, в одну последовательность, начинающуся в четвертом тысячелетии до нашей эры в Египте, и тянущуюся до второго века нашей эры в Средиземном и Черном морях. «Рыцари удачи», естественно, продолжают историю с Византии третьего века, переходят к норманнам, арабским пиратам, испанцам, португальцам и доводят события до Колумба. Ну, а «Джентльмены удачи» — классическая эпоха пиратства! Испанцы, англичане, голландцы, сарацины, французы. А еще русские. Правда, в пиратском бизнесе мы тогда не блеснули, но момент превращения сухопутной державы в морску в книге отмечен, любимые русские типы судов тоже перечислены.

Типы судов, кстати, составляют предмет особого интереса автора. Он обожает перечислять названия разных типов судов у разных народов, сопоставляя их и производя одно от другого, сравнивая количество мачт, стеньг, парусов и рей самых разных видов. Надо, кстати, обратить внимание на необычный вид оглавления этих книг. Вместо стандартных глав они разбиты на главы двух разных типов, которые называются по-разному. Например, в первом томе главы, посвященные морской истории, называются эписодии, а главы о типах кораблей — стасимы. Во книге о средневековье первый тип глав называется хроники, а второй — схолии. И, наконец, в третьей книге это, соответственно, круги и фрагментарии.

Вот так выглядит типичный фрагментарий:

В древности нередко название типа судна происходило от названия того народа, где это судно заимствовалось. Хрестоматийный пример — либурна, заимствованная римлянами на Либурнийском побережье Далматии, населенном племенем либурнов. Быть может, этот обычай сыграл каким-то образом свою роль и при «крещении» галеры («гребное судно галлов» или галатов, обитавших в Малой Азии): во всяком случае, так могло быть. Могло быть и то, что гатами назвали нефы в честь аквитанского племени гатов, населявшего берега Гаронны в районе французского города Аген.

Но если применительно к галере и гату об этом можно всерьез поспорить и выдвинуть иные этимологические версии, то более, то менее правдоподобные, то слово «бриг», как и «либурна», допускает лишь единственное толкование, ибо во всех языках оно стоит особняком. И его несомненно следует связать с пиратским племенем бригов, обосновавшихся на островах, получивших имя Бригеидских (ныне Далматинские), или с морским племенем бригантов (бригантиев), чьим основным местообитанием в I-II веках были Шотландия (район города Йорк) и юго-восточная Ирландия (провинция Вексфорд). Греческий географ Страбон, правда столетием раньше, отличает фракийских бригов (или бригийцев, фригийцев) от германских бригантиев, но, думается, делает это напрасно. К тому же он неправильно называет кельтское племя германским: brigh на кельтском — «сила», а briga — собрание людей, то есть, народ, племя. Миграция бригов на восток и превращение их в бригантов отмечено во многих названиях городов Европы: Бригетио (ныне Сёнь, Венгрия), Бригантия, или Бригобанна (Брегенц в Австрии), Бригантио и Бригиозий (Бриансон и район Лиможа во Франции), Бригетий, Бригантий и Бригантий Флавия (Браганса, Ла-Корунья и Бетансос в Испании)...

Голова не кружится? А это только затравка. Вот рассказ о типах судов, распространенных в Голландии:

В этой же шеренге стоят голландские биландер, блазер, бомме, боттер, буер, дамлупер, тьялк, флибот, хенгст, хой, шмака. Почти все они произошли от эвера и имели сходное назначение. Голландцы объединяли их собирательным названием «поон», по типу одноименного судна. Эти кораблики могли быть полуторамачтовыми (бомме) или двухмачтовыми (биландер, шмака, а позднее, примерно с 1560 года, и буер, и блазер), но это, скорее, исключение: остальные типы судов этой группы имели одну мачту (иногда заваливаемую, как у дамлупера), причем только боттер имел прямую (рейковую) парусную оснастку, прочие — шпринтовую (гафельную), а биландер совмещал оба ее вида (трапециевидный парус на его второй мачте тоже назывался биландером). По назначению это были в основном рыболовные суда (блазер, бомме, боттер), чисто грузовые (биландер, часто использовавшийся как угольщик), транспортно-пассажирские (дамлупер), грузопассажирские (хой и хенгст, перевозивший и пассажиров). Тьялк и шмака — многоцелевого назначения, их можно было увидать в военных флотах вместе с буерами и флиботами, участвовавшими в войне 1588 года против испанцев.

Уфф... А вот и родные названия:

Плыли вверх-вниз по Волге плоскодонные и плосконосые бударки с одной или двумя мачтами — не редкостью было повстречать их и на Каспии. Как и грузовую одномачтовую или двухмачтовую асламку десяти-двенадцатиметровой длины — с огромным прямоугольным парусом, транцевой кормой и очень наклонным форштевнем. Сновали маленькие парусно-гребные шитики с прямоугольным парусом и нерусским названием «киржим». Важно проплывали неповоротливые, грузные транспортные «коренные», заглядывавшие и в Оку. Рядом с ними витязями выглядели нижневолжские двухмачтовые енотаевки до пятнадцати метров длиной, степенно несли гафельный парус на задней мачте и прямой на передней, более низкой мачте почти в центре палубы. Наклонный форштевень (до сорока пяти градусов) и отвесный ахтерштевень придавали енотаевке сходство с асламкой или дощаником, а также с лодками остяков. Тяжело разрезали волжскую воду большие грузовые межеумки с обширным рейковым парусом и мокшаны, заходившие в Волгу с Оки, а туда — с реки Мокши...

На Днепре — совсем иная картина. Заходили в него с Черного моря парусные дощаники, часто служившие жильем своим хозяевам. Развозила грузы одномачтовая тыквинка с узким прямоугольным парусом, заходила она и в Дон, и в Буг, и в речки поменьше. Рядом с ней великаном казался двадцатиметровый байкак, имевший парусную оснастку любого вида и руловое весло... Байкак нередко путают в плававшими здесь же, между Смоленском и Оршей, байдаками, или берлинами, берлинками, известными также на Одере и Висле.

Честно говоря, обилие этих наименований заставляет засомневаться в том, что они действительно относятся к разным типам судов, которые действительно можно отличить друг от друга по формальным признакам. Даже если забыть о всех этих местных названиях мелких лодочек и остановиться на больших морских судах, Снисаренко, кажется, зря придает значение мелким различиям, вроде:

К галеонам были очень близки по своим параметрам галеасы, по-прежнему особенно распространенные в Средиземноморье. Их длина достигала восьмидесяти метров, а ширина шестнадцати, но внешне они напоминают то арабское дау, то ускиеру, то даже средневековый флейт. Хотя чаще современники путали их с галеонами, а иногда — с большими каракками. Те же три мачты с латинскими реями. Те же пропорции и размеры. Те же гребцы в дополнение к парусу и блинду под бушпритом — на галеасе их было до полусотни, как на античной пентеконтере. Но есть и существенные отличия — надстройки в носу и корме, более высокие борта.

А между прочим, на русском военном флоте выделяли всего несколько типов судов: линейные корабли, фрегаты, корветы, кажется, бриги и всякую мелочь, вроде посыльных авизо. Но это может быть результатом поздней унификации. А вот Сергей Махов (он же George Rook) в статье о классификации парусных судов пишет, что по парусному вооружению суда делятся только на корабли (фрегаты), барки, барки, бриги, шхуны, полутора- и одномачтовые суда. А «все эти гукоры, паташи, тьялки, шебеки и т.д. - это либо местные названия, либо корабли по форме корпуса или носа». Правда, он тоже потом уточняет, что это верно для позднего периода.

Впрочем, не хочу пугать потенциальных читателей этой развесистой терминологией. Все эти схолии и фрагментарии занимают меньшую часть книги. Бо´льшая же ее часть — это просто морская история. Морская война, морская торговля и морское же пиратство. И все эти люди без устали открывали новые земли и моря, вот это то, за что я так крепко люблю эти книги. Есть у меня еще один похожий труд на книжной полке — три тома из пятитомника Иосифа Петровича Магидовича, написанного совместно с его сыном, Вадимом Иосифовичем Магидовичем, «Очерки по истории географических открытий». Я просто обожаю открыть эти книги на любой странице и читать — там обязательно окажется какая-нибудь история о путешествии совершенно безумной храбрости. Я ужасно жалею, что четвертый и пятый тома Магидовичей у меня только в электронном виде — их трудно открыть на случайной странице. Но все-таки их «Очерки» написаны не очень-то художественно, они довольно сухо перечисляют координаты и географические названия, неохотно отвлекаясь на подробности — процесс организации экспедиций, впечатления путешественников и прочие несущественные мелочи. Зато у Снисаренко таких мелочей — вагон и маленькая тележка. Он, например, подшучивает над мореплавательскими талантами испанских конкистадоров:

Вообще-то, назвать конкистадоров моряками-профессионалами трудно. Несмотря на свои прирожденные пиратские наклонности, они то и дело попадают в нелепые или комичные ситуации. То они по примеру индейцев спешно обдирают кору с деревьев, размягчают ее, смешивают с травой и замазывают ею щели в суденышках, предназначенных к выходу в море, не успевшее еще успокоиться после шторма. То противный ветер буквально сдувает их с курса и вынуждает искать спасения на якоре у берега. То главный кормчий флота никак не может припомнить, где он что-то открыл в прошлом году, потому что у него нет карт, а может быть и есть, но он забыл нанести на них это свое "что-то". То прекрасное с виду судно внезапно дает такую течь, что два насоса не в состоянии навести порядок в трюме.

Или рассказывает интереснейшую историю Даниэля Дефо

В 1724 году в Лондоне вышел пухлый том под многообещающим названием — «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами, а также их нравы, их порядки, их вожаки с самого начала пиратства и их появления на острове Провидения до сих времен». Четыре года спустя за первым томом последовал второй, не менее объемистый. Автор — некий капитан Чарлз Джонсон. Кладезь фактологического материала! Из этого кладезя, к сожалению, щедро черпают и по сей день.

К сожалению: потому что капитан Чарлз Джонсон — такой же миф, как большинство его персонажей. Лишь в нашем столетии было замечено поразительное стилистическое сходство его «Всеобщей истории пиратства», явно не случайное, с некоторыми другими сочинениями, тоже вышедшими в Лондоне примерно в это же время. Например, с анонимным сатирическим трактатом 1702 года «Наикратчайший способ расправы с диссидентами». Или с «Беспристрастной историей царя Петра Алексеевича», тоже анонимной. Или с «Записками кавалера», повествующими о гражданской войне англичан в 1630-х годах и написанными в 1720 году.

Авторство этих сочинений сомнений не вызывало. За трактат о диссидентах был приговорен к позорному столбу малоизвестный тогда житель Лондона Даниэль Дефо — человек, возводивший свою родословную к Уолтеру Рейли и поставивший себе целью писать так, чтобы его сочинения были «правдивее правды». Довольно скоро был установлен и автор истории Петра I — все тот же Даниэль Дефо. С «Записками кавалер», кажется, первым разобрался Карл Маркс — до этого к ним обращались как к мемуарам очевидца. Опять Дефо. «Правдивее правды» были изложены этим мистификатором и прославившие его приключения Робинзона Крузо, «написанные им самим». Здесь ,кстати, не раз выступают на сцену пираты, причем эпизоды эти сочинены со знанием дела: Дефо сам в молодости попал ненадолго в руки алжирских пиратов в устье Темзы, когда держал путь в Роттердам. Не менее достоверно придумал Дефо «автобиографию» Молль Флендерс, пиратского капитана Синглтона (такой же романизированный пират Джон Эйвери, как капитан Блад — Морган), полковника Джека, мемуары «счастливой куртизанки» Роксаны.

Дефо вообще питал непреодолимое пристрастие к монументальным «историям». Между выходом первого и второго томов «Всеобщей истории пиратства», за каких-то четыре года, он успевает попутно сочинить «Политическую историю Дьявола, древнюю и современную», «Систему магии, или Историю искусства чернокнижия», «Исследование истории и подлинности привидений».

Органично и естественно вписывается в этот ряд и двухтомник «Чарлза Джонсона», со страниц которого сразу же после опубликования пошли гулять по свету его первонажи, вымышленные наравне с подлинными. Оттуда черпали свои сюжеты Эдгар По и Вашингтон Ирвинг, Роберт Стивенсон и Артур Конан Дойл, Райдер Хаггард и Рафаэль Сабатини, капитан Мариэтт и Фенимор Купер, Висенте Рива Паласио и Джон Стейнбек.

Ничуть не менее интересна подлинная история капитана Кидда или выяснение личности автора куда более достоверного труда по истории пиратства А. О. Эксквемелина. Потрясающая история плаваний поморов, которые в еще шестнадцатом веке спокойно плавали по Северному Ледовитому океану, торгуя с зауральскими народами. А слышали ли вы о том, что Джон Байрон, дед знаменитого поэта, участвовал в Семилетней войне в качестве командира линейного корабля? А после окончания войны его отправили искать новые земли на юге Атлантики и в Тихом океане. Он совершил тогда кругосветное плавание, поставив сразу несколько рекордов: скорости, закончив кругосветку за 22 месяца, минимальные потери среди экипажа и лучшее состояние судна, которое сразу было готово выйти в новое плавание.

А напоследок — маленький шикарный исторический анекдот. Как известно, экспедиция Жана Франсуа де Гало Лаперуза отправилась в 1785 году из Франции на фрегатах «Буссоль» и «Астролябия» и бесследно исчезла где-то в Тихом океане. Так вот...

Команды обоих фрегатов насчитывали двести двадцать три человека, и это были лучшие моряки, каких только можно было сыскать в портовых городах Франции. На борту обоих кораблей были и практиканты -- ученики Парижской военной школы. Списки экипажей просмотрел сам Людовик, но при их перебеливании после уточнений и изменений по недосмотру писаря из них исчезла фамилия одного из практикантов -- это был никому неизвестный Наполеон Бонапарт. Знал бы Людовик, во что ему обойдется невнимательность клерка!

Tuesday, March 11, 2014

Есть ли жизнь после 60 или вокруг света на велосипеде. Сергей Сахнов

Дневники путешествий (трэвелоги, как их сейчас коряво называют) можно поделить на два типа. Книги первого типа описывают места, в которых побывал автор. Книги второго типа описывают автора. На самом деле, они ничуть не хуже первых. Они получаются не тогда, когда автор путешествует по неинтересным местам, а тогда, когда автор отправляется в путешествие, чтобы заглянуть внутрь себя, а не наружу. Помню, например, книгу австралийки Робин Дэвидсон, которая в одиночку на верблюдах пересекла пустыню. Она писала о своем путешествии, но книга получилась о ней самой, о том, как изменила ее эта поездка. Это особенность мышления, есть такие люди. Сергей Сахнов, бывший капитан торгового флота, несколько лет проплававший в полярных экспедициях, видимо, принадлежит как раз к ним, к тем, кто едет за идеей. В интервью он так говорит о начале своей кругосветки:

Уйдя с капитанского мостика, лишившись любимого дела, что составляло смысл всей моей жизни, я понял: только грандиозная идея, которая поглотит меня всего без остатка, спасет меня и поднимет мою жажду к активной жизни так же высоко, как это было прежде. Так в моей голове оформился костяк «пожизненного проекта» под коротким названием «В 60 жизнь только начинается». На самом деле - это универсальная формула. Жизнь можно снова начинать и в 25, и в 50, и в 70, и с очередного понедельника, ну, а я начал в 60, так уж у меня получилось.

Мне знакомо это ощущение, когда тобой овладевает безумная идея. Ты все еще не веришь, что ты в состоянии это сделать, что это вообще возможно, но уже начинаешь это делать, чувствуя, как мурашки бегут по спине от собственного нахальства. Судя по всему, именно такая идея и пришла в голову бывшему капитану. Он не был спортсменом или туристом, у него не было денег, у него даже не было велосипеда. В его изложении начало путешествия выглядит форменным безумием:

Состояние безденежья обычно определяется так: «Денег нет и денег нет вообще». Так вот получилось, что на начало моей велосипедной кругосветки денег у меня не было вообще. К началу весны 2010 я был свободен, как говорится, от всего, терять уже было вообще нечего, можно было только приобретать, а это означало начало новой жизни с чистого листа. На занятые у двоюродного брата деньги я купил хороший велосипед и необходимое снаряжение в Ростове - все это обошлось, примерно, в 32 тысячи рублей(около 1 тысячи долларов –ред.), и у меня еще осталось на начальные расходы 7 тысяч рублей, с этими средствами я и начал свою «кругосветку».

В путь он отправился из Сочи. Я, честно говоря, не очень понял, почему. Ему в первые же дни пришлось карабкаться в горы. Через Ростов, Самару, Челябинск, Новосибирск, Омск и Иркутск он добрался до Благовещенска, к своим родителям. Вообще, путешественнику хорошо, когда он едет по местам, населенным родственниками :) Сахнов рассчитывал на их помощь по всей длине своей кругосветки и, похоже, у него правильные родственники, они ему действительно здорово помогли. Из Благовещенска он поехал в Китай, а добравшись до Пекина, на самолете перебрался на Аляску. Там он провел несколько месяцев, зарабатывая на дальнейший путь, оттуда опять на самолете прилетел в Калифорнию, а оттуда проехал все США до Флориды. На этом месте я тревожно стал посматривать на оставшиеся страницы, их было очень мало, явно недостаточно для оставшейся половины земного шара. К счастью, мои опасения не оправдались, ничего не случилось и Сергей благополучно добрался до Сочи, завершив полный круг. Не весь путь он проехал на велосипеде, но дело-то не в велосипеде, а в том, что он совершил кругосветку. Не его провезли вокруг света, а он проехал. Сам.

Дневники путешествий можно классифицировать еще по одному признаку. Одни заражают желанием самому попробовать что-то подобное, а другие, наоборот, отбивают такое желание. Признаться, когда я только приступал к этой книге, у меня бежали по спине знакомые мурашки — а может, и мне попробовать? Пусть не вокруг света, но все же... Но мурашки быстро утихомирились. То, о чем писал Сергей, не было похоже на мою мечту. Все-таки велосипедные путешествия имеют свою темную сторону. Во-первых, когда ты едешь по дороге, ты видишь в основном саму дорогу. То, что по сторонам, остается в стороне, на это нельзя отвлекаться. Во-вторых, ты чаще сталкиваешься с людьми, которые едут по дороге, чем с теми, кто живет рядом. А они обычно гораздо однообразнее и скучнее — водители-дальнобойщики, алкоголики, бомжи, полиция, вот, практически, и все. Нет уж, если и ездить на велосипеде, то только не по трассе. Ехать нужно по тропинкам и грунтовкам. Или идти пешком. Кстати, Сергей Сахнов, кажется, тоже так подумал и перешел на другие транспортные средства:

С ноября по март я продолжаю путешествовать и уже совершил два одиночных похода по зимней Аляске и Байкалу. Естественно, я пишу об этом книги, а также веду блог на сайте www.amur.info. Мои зимние пешие путешествия являются подготовкой для будущих походов на Южный и Северный полюса. В планах: обучение вождению небольшого самолета и получение лицензии на его управление, для этого я уже совершил в прошлом году ознакомительный полет в летной школе в Калифорнии. С накоплением летного опыта планирую облететь земной шар за штурвалом самолета.

Поэтому безумную идею придется придумывать свою. Эта мне не очень подходит. Но за вдохновляющий пример — спасибо.

Wednesday, March 5, 2014

Старые друзья. Владимир Санин

Последняя книга горячо любимого Владимира Марковича. Она сильно отличается от всех предыдущих. Она написана в 1989 году, буквально за несколько месяцев до того, как он ушел, и несет на себе явную отметину времен ранней перестройки. Сюжет следующий. Живет ветеран войны, человек умный, честный, порывистый и бескомпромиссный. И такие же умные и честные у него друзья. Был у него родной и любимый брат, которого после войны посадили неизвестно за что в лагерь, где он и погиб. И вдруг ветеран узнает, что брата посадили за написанный им рассказ, который сочли антисоветским. А знали об этом рассказе только ближайшие друзья. Те самые, умные и честные...

В общем-то, повесть нормальная, написана хорошо и искренне. Плоха она одним — она настолько глубоко пропитана духом восемьдесят девятого года, что в наше время выглядит анахронизмом, а потому читается с легким недоумением: «Неужто мы тогда такие были?!» Вспомнить об этом недавнем прошлом, конечно, нужно, но становится от этой книги немного грустно. Вот такие вот и мы были, как герой книги, как и сам Владимир Маркович, тоже честные, порывистые и бескомпромиссные. Про ум врать не буду. А теперь... Вот и повод подумать о том, каким мы стали, как изменились. Надеюсь, что поумнели, но боюсь, что нет.

Thursday, February 27, 2014

Русские мореплаватели, арктические и кругосветные. Мария Андреевна Лялина

Вместе с девятнадцатым веком закончилась, в общем-то, и эпоха географических открытий. Популярность литературы о путешествиях, экспедициях и открытиях держалась еще очень долго, поддерживаемая новыми, уже советскими экспедициями в Арктике, Сибири, а потом и в Антарктиде. Но пик все-таки был пройден тогда, когда каждый уважающий себя гимназист знал, что «Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это время мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут. А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и термиты». И вот в те-то золотые годы одним из любимых писателей наших гимназистов была Мария Андреевна Лялина (1838-1910). Я не смог найти ее библиографию в интернете, поэтому вот список тех ее книг, которые попадались мне на глаза:

  • Русскiе мореплаватели арктическiе и кругосвѣтные. Путешествiя В. Беринга, Г. Сарычева, Ф.П. ф.-Врангеля, гр. Ф.П. Литке, Пахтусова, А.Э. Норденшельда, И.Ѳ. Крузенштерна и Ѳ.Ѳ. Беллинсгаузена. Издательство: А.Ф. Девриена, СПб., 1898 - второе издание, 1909 - третье издание.
  • Очерки истории Финляндии от древнейших времен до начала XX столетия / М. А. Лялина. - Санкт-Петербург : Издал В. Березовский, 1908.
  • Подвиги русскихъ адмираловъ Петра Михайлова, Спиридова, Ушакова, Сенявина, гр. Гейдена, Лазарева, Нахимова, Корнилова и ихъ сподвижниковъ. Издательство: А.Ф. Девриена, СПб., 1900.
  • Путешествія по Туркестану Н.А. Сѣверцова и А.П. Федченки. СПб., Издание А. Ф. Девриена, 1894 г.
  • Путешествiе братьевъ Г. Е. и М. Е. Грумъ-Гржимайло по Западному Китаю, Издание А.Ф. Девриена, СПб, 1901 г.
  • Путешествие Чарльза Дарвина кругомъ свѣта и по Южной Америкѣ. Въ передѣлкѣ М. А. Лялиной, СПб., Издание М. М. Ледерле и Ко, 1895 г.
  • Путешествiе по Абиссинiи Теодора Бента в 1893 г - СПб: М. М. Ледерле, 1896
  • Путешествiя Г.Н.Потанина по Китаю, Тибету и Монголiи, Издательство А.Ф.Девриена, СПб., 1910
  • Путешествiя Пржевальского въ Восточной и Центральной Азiи. Издательство А.Ф.Девриена, СПб., 1898

Кстати, последняя книжка — та самая, по которой едко прошелся в своем «Даре» В. В. Набоков:

«Ныне, когда я думаю о том, как мало знаю, как легко могу совершить где-нибудь дурацкий промах, описывая исследования отца, я вспоминаю себе на пользу и утешение его смешнейший смешок, когда, посмотрев мимоходом книжонку, рекомендованную нам в школе тем же географом, нашел очаровательный ляпсус, сделанный компиляторшей (некой госпожой Лялиной), которая, невинно обрабатывая Пржевальского для средне-учебных заведений, приняла, видимо, солдатскую прямоту слога в одном из его писем за орнитологическую деталь: „Жители Пекина льют все помои на улицу, и здесь постоянно можно видеть, идя по улице, сидящих орлов, то справа, то слева”».

Но это он из-за своей природной желчности так написал, в этой книге есть множество деталей, куда более заслуживающих внимания великого писателя. Вернемся, впрочем, к первой книге. Ее герои — Витус Беринг, Гавриил Андреевич Сарычев и Иосиф Биллингс, Фердинанд фон Врангель, Федор Петрович Литке, поручик Пахтусов, Норденшельд. Это мореплаватели арктические, рассказ о них занимает бо́льшую часть книги. Ну, Норденшельд не совсем русский мореплаватель, но, во-первых, он родился в России, в Гельсингфорсе (Хельсинки), а во-вторых, в его экспедиции поучаствовали и русские купцы-промышленники. А мореплаватели кругосветные — мои любимые Иван Федорович Крузенштерн, и Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен. Почти все имена знакомы со школьных лет. А рассказ о тех, кто не знаком (Пахтусов, скажем) вызывают чувство неловкости. Потому что о том, что они делали, надо знать, честное слово. Вот без всякого пафоса — это очень правильные люди, которые делали очень правильную работу. Читая о них, можно очень многому научиться.

Честно говоря, читать книги в дореволюционной орфографии непривычно и неудобно. Непривычна не только орфографiя, но и стиль, и лексика, да и сама речь. Внезапные уменьшительные: «Берег, насколько мог видеть глаз, был покрыт мхом и травою; кое-где пестрели цветочки». Счет дат по церковным праздникам: «В самый покров путешественники прибыли в Алазейское селение». Этакая ароматная архаика. Зато очень радуют иллюстрации — классические гравюры. И пусть временами складывается ощущение, что, например, пингвинов художник никогда не видел и рисует их по рассказам (ясное дело, не по видеосъемке же!), но зато в них, в этих гравюрах, есть дух того времени, когда географические открытия все еще совершались, когда и северный, и южный полюса все еще оставались в полном смысле слова белыми пятнами, когда последним словом техники в Арктике были дирижабли, когда до Северного Морского пути оставалось еще почти сорок лет...

Про алеутов: «На первый взгляд, это самый бесчувственный народ в мире. Алеуты почти никогда между собой не дерутся, а об убийствах и не слыхано. Терпение их почти невероятно.. Самая сильная боль не вызывает у алеута ни одного стона. Если, например, алеут попадется в капкан, поставленный для лисиц, то совершенно хладнокровно дает вынуть из ноги зубья капкана».

А помните у Обручева в «Земле Санникова» племя онкилонов? Оказалось, это не вымышленное племя: «Чукчи так же, как и тунгузы, делятся на кочевых и оседлых "онкилон", живущих по берегам Анадырской губы и Берингова пролива». А знаменитые новгородские землепроходцы-ушкуйники, оказывается, назывались так не в честь лодок-ушкуев, а по местному прозванию белого медвеяд, «ошкуй».

Замечательный пример чисто флотского порядка и здравого смысла — экспедиция поручика Петра Кузьмича Пахтусова:

«Устроившись на зимовку, Пахтусов отдал приказ, с которым все обязаны были сообразоваться. Прежде всего требовались чистота и движение на свежем воздухе: люди ходили в баню каждую субботу и два раза в неделю меняли белье. Пол в избе скребли железными лопатами и вытирали сухою шваброю. Спать дозволялось не более 8 часов в сутки и то только ночью, а чтобы на сытый желудок не клонило ко сну, пища давалась в ограниченном количестве. Движение на чистом воздухе было обязательно. Благодаря этим мерам, люди всю зиму были здоровы и только весною двое сделались жертвами цынги».

В истории путешествия Беллинсгаузена есть описание любопытного физического опыта:

«Сделали еще опыт. Плотно закупоренную пустую бутылку опустили на глубину в 200 саж., предварительно проклеймив пробку и обвязав ее куском парусины и веревкой. Когда вытащили бутылку обратно, то она была наполнена водою, холстина сверху прорвана, а пробка на месте, но клеймом обращена книзу и так плотно вбита, что ее едва могли вытащить пробочником. Доискиваясь причины такого странного явления, моряки пришли к заключению, что теплый воздух, находящийся в бутылке, достигнув известной глубины, где вода холоднее, сжимается и всасывает пробку внутрь. Когда же бутылка, наполенная водою, идет кверху, то холодная в ней вода нагревается и, расширяясь, выпирает пробку; а так как нижний конец ея тоньше верхняго, то естественно, что он легче попадает в горло бутылки».

Ивана Федорыча Крузенштерна Мария Лялина любит так же, как и я (а его нельзя не любить!), и особенно отмечает его работу директором морского кадетского корпуса, его талант педагога, умение по-человечески поговорить с любым мальчишкой-кадетом (об этом, кстати, по-моему, еще Крапивин где-то хорошо писал, наверное, в «Островах и капитанах»). Но глава о нем все-таки получилась коротковатой. Лучше читать его собственные дневники. Но не только Крузенштерн, у других героев Лялина тоже умеет найти мелочи, вызывающие симпатию и уважение. Скажем, история фон Врангеля, который еще мальчиком со своим братом Вильгельмом приехал в Петербург, желая стать моряком, поступил в морской корпус, почти не говорил по-русски, но честностью и энтузиазмом быстро заработал общее признание. Или Литке, который в детстве рос без родителей, образование получил сам, читая что попало, но умудрился самостоятельно все прочитанное разложить по полочкам и стать блестящим ученым и основателем Географического общества.

А вот любопытный момент в путешествии Фердинанда фон Врангеля. Они зимуют в Нижне-Колымске и вдруг, уже зимой, в эту дыру на краю света приезжает англичанин: «...Врангель и его товарищи очень обрадовались, когда в декабре неожиданно прибыл английский пешеход Кокрен, которого привело в эти страны ненасытное любопытство». Чуть позже имя этого первого, наверное, туриста, добравшегося в такую даль, встречается еще раз:

«4 марта лейтенант Матюшкин выехал из Н.-Колымска на двух нартах. Сопровождали его казак-якут, знавший чукотский язык, и англичанин Кокрен. Последний расчитывал отправиться с возвращающимися из Островного чукчами на чукотский мыс, а оттуда в Америку».

Я писал-писал этот пост, а потом подумал, что лучше про этого Кокрена я напишу отдельно. Уж очень интересно получается. И с точки зрения литературы, между прочим, тоже ;) А Лялина молодец. Ее книги, я думаю, должны были быть в домашней библиотеке Сани Григорьева и Кати Татариновой. Обязательно хочу прочесть о Дарвине, тем более, что у меня о нем накопилось уже несколько книг.

PS: Обещанный отдельный пост о Кокрене:
Рассказ Джона Дандаса Кокрена о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Часть 1

Tuesday, February 25, 2014

Первое российское плавание вокруг света. Иван Федорович Крузенштерн

Пока писал следующую статейку, внезапно выяснил, что у меня здесь нет отзыва о судовых дневниках Ивана Федоровича Крузенштерна (человека, не парохода). Полез в свой бортовой журнал и выяснил, что я читал его книгу в 2007 году, когда этого блога у меня еще не было. Исправляю недоработку и копирую сюда свою тогдашнюю лаконичную запись. Полное оригинальное название книги «Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах на кораблях "Надежда" и "Нева"».

Замечательная книга. "Моряки пишут плохо, но искренне". Ну да, стиль хромает, да и грамматика тоже (по крайней мере, с современной точки зрения), но написано очень интересно. Подготовка к плаванию, отплытие, Балтика, Дания, Британия, Канары, о. Св.Екатерины, м.Горн, Нукагива, Сандвичевы о-ва, Петропавловск, Япония, Сахалин, Петропавловск, Сахалин, Петропавловск, Кантон, о. Св.Елены, Балтика, СПб.

Мне она и вправду очень понравилась. Не так художественно, как у Станюковича, но зато правда жизни. Правда, искренне написано. И, между прочим, эта самая фраза, Les Marins écrivent mal, mais avec assez de candeur, стоит эпиграфом к книге И. Ф. Крузенштерна :)

Thursday, February 13, 2014

Книги по истории США

На форуме попросили посоветовать учебник по истории США. Я ответил и решил, что скопирую ответ сюда, чтобы потом самому не забыть :)

Ну-с, во-первых, в начале шестидесятых выходили два тома марксиста Герберта Аптекера, «История американского народа». К сожалению, только два. Говорят, он задумывал двенадцатитомник, но по какой-то причине оставшиеся десять не написал, если я правильно понимаю.

В 1983 издавали классическую советскую «Историю США» в 4 томах под редакцией Г. Севостьянова. Тоже марксиста, сами понимаете :)

Из свежих учебников есть «История США» В. Согрина 2003 года. У него же в 2001 выходила «Политическая история США XVII-XX веков»

2004, Иванян, «История США».

Чуть менее официально: «США. История страны», Дэниел Макинерни, 2009.

Еще есть любопытная, хотя и спорная «Народная история США: с 1492 года до наших дней» Говарда Зинна, написанная с анархо-коммунистической точки зрения. Но уж не хуже, чем четырехтомник Севостьянова. Позиция Зинна: «Мой подход к истории Соединенных Штатов другой: мы не должны принимать память стран за свою собственную. Государства — это не сообщества людей и никогда таковыми не были. История любой страны, представленная как история семьи, скрывает сильнейшие конфликты интересов (иногда приводящие к взрывам, но чаще всего подавленные) завоевателей и покоренных, хозяев и рабов, капиталистов и рабочих, людей, доминирующих и ущемленных по расовому или половому признаку. В этом мире конфронтации, в мире жертв и палачей, задача каждого думающего человека, как говорил Альбер Камю, не становиться на сторону последних».

На английском: "America's History", Henretta, Brody, Dumenil.

А теперь несколько интересных книг, но не учебников:

Трехтомник Д.Бурстина «Американцы»: Колониальный опыт, Национальный опыт, Демократический опыт.

«Повседневная жизнь Калифорнии во времена золотой лихорадки», 2004

«Достойные моих гор. Открытие Дальнего Запада 1840-1900», Ирвинг Стоун.

Ну, и, конечно, Джефферсон, Пейн, Франклин, конституция, «Записки федералиста», «Записки анти-федералиста»... :)

Добавлю к этому еще несколько книг, которые я когда-нибудь хотел бы прочитать:

  • James Beck. The Constitution of the United States: A brief Study of the Genesis, Formulation and Political Philosophy of the Constitution of the United States. Старая книжка, но название интересное. Есть в Project Gutenberg.
  • Paul Gilje. Encyclopedia of Revolutionary America. Монументальный труд на тысячу с лишним страниц.
  • J. Allen Smith. The Spirit of American Government. A Study of the Constitution: Its Origin, Influence and Relation to Democracy. Тоже есть в Project Gutenberg.
  • Harry M.Ward. The War for Independence and the Transformation of American Society
  • Бернард Бейлин. Идеологические истоки Американской революции

Боюсь только, что на эти у меня никогда не хватит времени :)

Monday, February 3, 2014

Армейский анекдот из «Страны багровых туч»

— Испытания мы проведем в этом квадрате… — Палец Краюхина описал круг в северо-восточном углу карты.

Вот как так получается, стоит начать писать в «армейском» духе, как сразу получается анекдот? :)