/* Google analytics */

Tuesday, January 20, 2015

Книги о Швейцарии

Как всегда перед поездками в незнакомые места, собираясь в Швейцарию, я лихорадочно искал, что бы такого об этой стране почитать. Женева — это вам не Киев, она в литературе отметилась не раз.


Первым делом, конечно, рука потянулась к трехтомнику Макса Фриша и к Дюрренматту. Потянулась, но я быстро передумал. И того, и другого я уж сколько раз читал. Да и не так много у них специфически-швейцарского в книгах. Так, что-то среднеевропейское. Интернет на вопрос о швейцарской литературе отвечает обстоятельно, но не радуя открытиями:


Классиками швейцарской литературы на немецком языке являются Иеремия Готхельф (1797-1854) - священник, писавший о жизни фермеров в Эмментале, а также писатель Готфрид Келлер (1819-1890), который был против самой возможности существования швейцарской литературы как особого явления, считая себя немецким писателем.

Самым известным швейцарским литературным персонажем немецкого, да и вообще любого государственного языка в Швейцарии, несомненно, является девочка Хайди - героиня одной из самых популярных детских книг, когда-либо написанных в мире. Ее создателем была Джоанна Спири (1827-1901).

Роберт Вальзер (1878-1956) является самым известным швейцарским писателем начала 20-го века. Немец Герман Гессе (1877-1962), написавший культовые романы «Сиддхартха», «Степной волк» и «Игра в бисер», стал в 1923 году гражданином Швейцарии.

Другим немецким писателем, подолгу жившим в Швейцарии, был Томас Манн, прославивший Давос своим романом «Волшебная гора». В кантоне Граубюнден любил проводить время великий Ницше.

Наиболее известными деятелями швейцарской литературы на немецком языке второй половины 20-го века были Макс Фриш (1911-1991), написавший такие романы, как «Хомо Фабер», «Бидерманн и поджигатели», «Штиллер», и Фридрих Дюрренматт (1921-1990), написавший такие пьесы, как «Физики» и «Визит старой дамы».


Манна и Гессе я тоже люблю, но хочется чего-то еще более колоритного, чтобы сама страна была персонажем.


А что, если поискать книги, в которых действие происходит в Швейцарии? «Ангелы и демоны» Дэна Брауна. «Янтарный телескоп», Филип Пулман. «Flash forward», Robert Sawyer. Я когда-то читал что-то у Сойера, неплохая фантастика, но это не то, что я искал. «Одиннадцать минут» Пауло Коэльо, тем более не то. «Заговор Аквитания» Ладлэма, теплее, но там Швейцария — лишь одна из множества сцен. «Доктор Фишер из Женевы» — о, Грэм Грин замечательный писатель, и если бы я ехал на Гаити, я бы обязательно прочитал «Комедиантов», но это не тот случай.


Возможно, я нашел бы что-то подходящее в антологии швейцарских рассказов «С трех языков», напечатанной в спецномере «Иностранной литературы» в ноябре 2013, но искать швейцарскую атмосферу в наборе случайных рассказов это стрельба наугад. Мне бы что-то такое специфическое, чтобы сразу всплывало в памяти, как только окажешься в тех местах...


Потом нашел я такое странное произведение как «Базельский мир» Всеволода Бернштейна.


В часах с маркировкой swiss made должно быть не менее 50% деталей, произведенных в Швейцарии. И «Базельский мир» распечатан на швейцарской бумаге, которая сама по себе является большой редкостью. Далее сборка. Часы должны быть собраны в Швейцарии. Сборка книги – это переплет. «Базельский мир» переплетен в швейцарской типографии Druckerei Kocherhans AG.

Что еще объединяет книгу «Базельский мир» с часами – это наличие дополнительных функций или усложнений. Вместо банальной закладки в распоряжении читателя имеется уникальный счетчик страниц, который самим своим видом напоминает часовой циферблат. Поворотом диска номер на шкале совмещается со стрелкой на внутренней стороне обложки – и страница, на которой вы прервали чтение, будет быстро найдена, когда вы решите продолжить.

Закономерный вопрос: зачем это нужно? Дело в том, что печатная книга больше не главный носитель информации, ее вытесняют современные цифровые устройства. Чтобы печатная книга не исчезла совсем, ее роль нужно переосмыслить. Это одна из попыток переосмысления – превратить книгу в вещественный символ ее содержания. Действие происходит в Швейцарии? Значит, бумага должна «помнить» швейцарское солнце и швейцарскую почву, каждого экземпляра должны коснуться руки швейцарских мастеров- переплетчиков.


Эта похвальба меня начисто отвратила от книги. Потому что если бы в книге действительно была Швейцария, не было бы нужды вставлять в нее Швейцарию какими-то другими способами. А так это очень похоже на компенсацию отсутствия литературных ценностей.


Словом, в конце концов я набрел на книжку, которая вполне меня удовлетворила если не возможностью погрузиться в атмосферу страны (зачем, если я и так в нее погружен?), то своей темой — русские в Швейцарии. Ну, почти про меня!


Итак, мой путеводитель по Женеве и другим городам альпийской страны — «Русская Швейцария: литературно-исторический путеводитель». Ну, вы понимаете, что я не мог пройти мимо! Автор — Михаил Шишкин.


«Русская Швейцария» — вот это уж точно книга Swiss made. И дело-то не в том, где сделана бумага, на которой она напечатана, а в аккуратности перечисления всех, иногда совершенно безвестных, русских и советских людях, побывавших и хоть как-то отметившихся в этих местах. В педантичном перемещении по швейцарским городам и немного занудном повторении одних и тех же людей, в этих городах поживших. Иногда, признаться, становилось скучно при виде очередной главы, написанной будто под копирку: в городе N побывал в составе русской делегации император (вернее, тогда еще цесаревич) Павел под псевдонимом князь Северный, потом туда приезжал Карамзин, потом Достоевский или Тютчев, потом жили такие-то известные русские народники. Бакунин, Ленин или Плеханов. Дягилев, Набоков. Потом то же самое про город M, но со сдвигом дат на один-два года. Эти кочующие из города в город русские немного утомляют, но, к счастью, их жизни все время переплетаются с историями других людей, среди которых попадаются просто шедевры, достойные стать сюжетами романов и сериалов. Это особенно относится к молодежи, которые приезжали в Швейцарию учится в университетах, но быстро увлекались революционным движением, по-юношески безрассудно, с головой, в него уходившим, забывая обо всем на свете. Многие из них в конце концов бросали учебу, уезжали в Россию делать революцию, были сосланы куда-нибудь в Сибирь и там угасали, кто тихо, кто вспышкой. В Швейцарии пожили и были отмечены Шишкиным такие знаменитости, как Нечаев, автор «Катехизиса революционера» и убийца. Он был в конце концов арестован и после долгих колебаний выдан России. Колебания были вызваны тем, что выдать его означало пойти на сотрудничество с русским царизмом, что для вольнолюбивых швейцарцев было в высшей степени неприятно. Или Гершуни, основатель партии эсеров и врач-бактериолог, бежавший из сибирской ссылки через Америку в Европу, осевший в Цюрихе и там умерший от рака легких. Отец русского марксизма Павел Аксельрод, по совместительству владелец успешного кефирного заводика в Женеве.


Не меньше впечатляют причудливыми поворотами биографий писатели, музыканты, художники. Максимилиан Волошин, о котором его сестра вспоминала: «Как и многие молодые люди тех лет, он одно время увлекался Оскаром Уайльдом. Прочитав “De Profundis”, написанную в тюрьме, он повторил путь поэта – начал читать Евангелие. Очень характерно для той эпохи то, что моя мать всё это считала ненормальным. Она требовала, чтобы он обратился к психиатру Монакову, который в то время жил в Цюрихе. Психиатр предостерег его от Евангелия как от “нездорового чтения”. Очень типично для русских, что тот же самый доктор Монаков, тогда выступавший столь рьяным последователем атеизма, позднее написал книгу, содержащую чудесные мысли о существе Христа».


В Швейцарии Толстой написал свой рассказ «Люцерн», вспоминая о котором, именно в Швейцарии и о Швейцарии Ходасевич написал стихотворение «В этом глупом Швейцерхофе» (В этом глупом Швейцерхофе, приготовившись к отъезду, хорошо пить черный кофе с рюмкой скверного ликера...). В Швейцарии жил основатель антропософии Рудольф Штейнер, и там он решил построить храм своего вероучения, Гётеанум, в строительстве которого активно участвовало множество русских, включая Волошина, Андрея Белого, Вячеслава Иванова и Ольгу Форш. В Швейцарию в конце концов переехал Рахманинов, которому надоели США и Франция. В швейцарских Альпах ловил бабочек Набоков. Салтыков-Щедрин, Кропоткин, Суриков, Бунин, Брюсов, Жуковский, Тургенев, Нижинский и Кшесинская, Герцен, сестры Цветаевы и множество других, не таких знаменитых людей — бери книжку по истории русской культуры, тыкай пальцем в первую попавшуюся фамилию, и окажется, что этот человек тесно связан со Швейцарией. В общем, вот так и получилось, что книга Шишкина стала нашим лучшим путеводителем. Мы, конечно, увидели очень немногие из мест, связанных с русской культурой, но само знание того, кто именно ходил по этим улицам и горным тропам, разглядывал эти памятники и водопады, немного меняет сознание.


Кроме Шишкина, были еще три книги, которые помогли совсем иначе увидеть некоторые места. Во-первых, конечно, «Последнее дело Шерлока Холмса». Я был обязан посмотреть на Рейхенбахский водопад! Но получилась совершенно анекдотическая поездка. Мы отправились в тот самый городок Мейринген, где жили Холмс с Ватсоном:


3 мая мы пришли в местечко Мейринген и остановились в гостинице «Англия», которую в то время содержал Петер Штайлер-старший. Наш хозяин был человек смышленый и превосходно говорил по-английски, так как около трех лет прослужил кельнером в гостинице «Гровнер» в Лондоне. 4 мая, во второй половине дня, мы по его совету отправились вдвоем в горы с намерением провести ночь в деревушке Розенлау. Хозяин особенно рекомендовал нам осмотреть Рейхенбахский водопад, который находится примерно на половине подъема, но несколько в стороне.

Это — поистине страшное место. Вздувшийся от тающих снегов горный поток низвергается в бездонную пропасть, и брызги взлетают из нее, словно дым из горящего здания. Ущелье, куда устремляется поток, окружено блестящими скалами, черными, как уголь. Внизу, на неизмеримой глубине, оно суживается, превращаясь в пенящийся, кипящий колодец, который все время переполняется и со страшной силой выбрасывает воду обратно, на зубчатые скалы вокруг. Непрерывное движение зеленых струй, с беспрестанным грохотом падающих вниз, плотная, волнующаяся завеса водяной пыли, в безостановочном вихре взлетающей вверх, — все это доводит человека до головокружения и оглушает его своим несмолкаемым ревом.

Мы стояли у края, глядя в пропасть, где блестела вода, разбивавшаяся далеко внизу о черные камни, и слушали доносившееся из бездны бормотание, похожее на человеческие голоса.

Дорожка, по которой мы поднялись, проложена полукругом, чтобы дать туристам возможность лучше видеть водопад, но она кончается обрывом, и путнику приходится возвращаться той же дорогой, какой он пришел.


Мы поднялись до водопада. Там, вообще-то, ходит фуникулер, но осенью все швейцарские достопримечательности не работают (как и музей Холмса в Мейрингене), и мы с удовольствием прогулялись пешком. Да даже если бы он работал, мы должны были пройти по пути Холмса. Оказалось, что и сам водопад осенью тоже не работает. Вместо «вздувшегося горного потока» мы увидели тоненькую струйку, которая даже до земли не долетала — ее подхватывал ветер, разбивал на капли и зашвыривал обратно на вершину утеса, с которого она пыталась упасть. Но зато мы видели, где погиб Мориарти! И видели засохший венок с посвящением Холмсу, все еще лежащий на том самом уступе, где когда-то лежал портсигар с запиской, оставленной для Ватсона.


Во-вторых, мой любимый «Франкенштейн». Ведь Виктор Франкенштейн родом из Женевы. Правда, сама Женева в книге фигурирует мало, но зато как впечатываются в память страницы о близлежащих местах, вроде ледника Мер де Гляс (Море льда) и горе Монтанвер, что рядом с Шамони. И как эти слова вспоминаются, когда стоишь на том самом крутом склоне горы:


Склон горы очень крут, но тропа вьется спиралью, помогая одолеть крутизну. Кругом расстилается безлюдная и дикая местность. На каждом шагу встречаются следы зимних лавин: поверженные на землю деревья, то совсем расщепленные, то согнутые, опрокинутые на выступы скал или поваленные друг на друга. По мере восхождения тропа все чаще пересекается заснеженными промоинами, по которым всякую минуту скатываются камни. Особенно опасна одна из них: достаточно малейшего сотрясения воздуха, одного громко произнесенного слова, чтобы обрушить гибель на говорящего. Сосны не отличаются здесь стройностью или пышностью, их мрачные силуэты еще больше подчеркивают суровость ландшафта. Я взглянул вниз, в долину; над потоком подымался туман; клубы его плотно окутывали соседние горы, скрывшие свои вершины в тучах; с темного неба лил дождь, завершая общее мрачное впечатление.

...

Я немного посидел на скале, нависшей над ледяным морем. Как и окрестные горы, оно тоже тонуло в тумане. Но вскоре ветер рассеял туман, и я спустился на поверхность глетчера. Она очень неровна, подобна волнам неспокойного моря и прорезана глубокими трещинами; ширина ледяного поля составляет около лье, но, чтобы пересечь его, мне потребовалось почти два часа. На другом его краю гора обрывается отвесной стеной. Монтанвер теперь был напротив меня, в расстоянии одного лье, а над ним величаво возвышался Монблан. Я остановился в углублении скалы, любуясь несравненным видом. Ледяное море, вернее, широкая река вилась между гор; их светлые вершины нависали над ледяными заливами. Сверкающие снежные пики, выступая из облаков, горели в лучах солнца. Мое сердце, так долго страдавшее, ощутило нечто похожее на радость. Я воскликнул: «О души умерших! Если вы витаете здесь, а не покоитесь в тесных гробах, дайте мне вкусить это подобие счастья или возьмите с собой, унесите от всех радостей жизни!»


И, наконец, третья книга — «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина. Приехав, по его примеру, на Рейнский водопад и убедившись, что он, в отличие от Рейхенбахского, работает круглосуточно, мы, как Карамзин, попались на нехитрую удочку:


«Мы стояли очень тихо и смирно, минут с пять не говорили ни слова и боялись взглянуть друг на друга. Наконец я осмелился спросить у моего товарища, что он думает о сем явлении? “Я думаю, – отвечал Б***, – что оно – слишком – слишком возвеличено путешественниками”. – “Мы одно думаем, – сказал я…”»

На следующий же день, к счастью, открывается недоразумение, случившееся накануне. Всё дело оказывается в точке, с которой надобно любоваться падающим Рейном. Теперь русский путешественник вполне доволен: «Друзья мои, представьте себе большую реку, которая… с неописанным шумом и ревом свергается вниз и в падении своем превращается в белую кипящую пену. Тончайшие брызги разновидных волн, с беспримерною скоростию летящих одна за другою, мириадами подымаются вверх и составляют млечные облака влажной, для глаз непроницаемой пыли. Доски, на которых мы стояли, тряслись беспрестанно. Я весь облит был водяными частицами, молчал, смотрел и слушал разные звуки ниспадающих волн: ревущий концерт, оглушающий душу! Феномен действительно величественный! Воображение мое одушевляло хладную стихию, давало ей чувство и голос: она вещала мне о чем-то неизглаголанном! Я наслаждался – и готов был на коленях извиняться перед Рейном в том, что вчера говорил я о падении его с таким неуважением. Долее часа простояли мы в сей галерее, но это время показалось мне минутою».


И последнее литературное (ну, почти литературное) впечатление от Швейцарии, к которому я хотел бы примазаться. Александр Исаевич Солженицын:


«Сейчас я приехал в Швейцарию и должен вам сказать – нисколько я не снимаю своей критики западных демократий, но должен сделать поправку на швейцарскую демократию… Вот, швейцарская демократия, поразительные черты. Первое: совершенно бесшумная, работает, ее не слышно. Второе: устойчивость. Никакая партия, никакой профсоюз забастовкой, резким движением, голосованием не могут здесь сотрясти систему, вызвать переворот, отставку правительства, – нет, устойчивая система. Третье: опрокинутая пирамида, то есть власть на местах, в общине, больше, чем в кантоне, а в кантоне – больше, чем у правительства. Это поразительно устойчиво. Потом – демократия всеобщей ответственности. Каждый лучше умерит свои требования, чем будет сотрясать конструкцию. Настолько высока ответственность здесь, у швейцарцев, что нет попытки какой-то группы захватить себе кусок, а остальных раздвинуть, понимаете? И потом, национальная проблема, посмотрите, как решена. Три нации, даже четыре, и столько же языков. Нет одного государственного языка, нет подавления нации нацией, и так идет уже столетиями, и всё стоит».

Thursday, November 20, 2014

C: Александр Гротендик

Этим летом, прочитав несколько книг о математике и математиках, я встретил упоминание об очень интересном человеке, которого зачастую ставят в один ряд с такими математиками, как Гаусс, Эвклид или Риман — Александре Гротендике. Я давал ссылки на его биографию здесь, в блоге. Неделю назад, 13 ноября, Гротендик умер в возрасте 86 лет. Одним гением меньше.

Alexander Grothendieck, Brilliant Jewish Mathematician, Dies at 86

Евангелие от Гротендика

Урожаи и посевы, философская автобиография Гротендика

Tuesday, September 30, 2014

Встреча двух миров. Сципион Африканский. Татьяна Бобровникова

Вот, наконец, и дошли руки до купленных полтора года назад книг Татьяны Бобровниковой, которыми я хвалился еще тогда (Цицерон. Интеллигент в дни революции. Татьяна Бобровникова). Первая из них, которую я больше всего хотел прочитать, называется «Встреча двух миров» и посвящена тому периоду, когда римляне и греки впервые близко познакомились друг с другом. Интереснейшая история, в общем-то. Римляне тогда были мрачным и дремучим народцем с диковатыми обычаями. Так сложилась история, что им пришлось повоевать со всеми вокруг, в том числе с Македонией, а для этого нужно было добраться до Греции. Римляне полагали, что они сами происходят от греков, точнее, от троянцев. Но кого они увидели в Греции? Греки к тому времени уже утратили благообразный вид гомеровских героев и сокрушителей персов и превратились в толпу вредных и ненавидящих друг друга скандалистов, готовых в любое время дня и ночи сделать гадость ближнему своему. Они воевали друг с другом, обманывали и продавали друг друга в рабство. Нужно отдать должное римлянам, они сумели разглядеть положительные стороны Греции. Они пришли в такой восторг от греческого искусства, науки и философии, что ради памяти о великом прошлом Греции приняли на себя труды по водворению порядка в этой стране. Настоящим потрясением для греков оказалось то, что после этого римляне никого не ограбили, не обратили в рабство и даже не разорили. Только в редких случаях, когда греческие безобразия им надоедали, они принимали меры. Так, после очередной войны они взяли большое число политических деятелей в заложники и увезли их в Рим.

Среди них был главный герой книги, Полибий — греческий политик и историк. Он и его друг, римлянин Сципион, в книге Бобровниковой оказываются типичным греком и типичным римлянином, воплощениями своих народов, которые открывают друг в друге самые замечательные достоинства и становятся лучшими друзьями.

Вообще-то, я надеялся, что это будет именно книга о Полибии. Уж очень он интересный человек. Во-первых, он поразительно умен. Он стал первым историком, не только описывающим происшедшие события, но и объясняющим, почему они произошли. Во-вторых, он неимоверно любопытен и изъездил множество стран античного Средиземноморья, а значит, ему есть, о чем рассказать. Он побывал в Карфагене, добрался до Атлантического океана в район нынешнего Марокко, был в Испании, в Галлии, на Востоке, в Египте. Он лично видел все те места, в которых происходили описываемые им события. Зачастую только благодаря этому он в состоянии понять, что, как и почему произошло.

Вот что пишет Бобровникова о его вдумчивом стиле:

Я приведу несколько примеров его объяснений. Спарта и Афины боролись за гегемонию в Элладе. Победила Спарта. Она вышла из войны много сильнее, чем была вначале. До войны она была бедна, теперь богата; до войны у нее было только сухопутное войско, теперь великолепный флот. Ее гарнизоны занимали все важнейшие пункты в Элладе. Армия не знала равных. И вот прошло всего тридцать лет, и могущество Спарты пало, и пало навек. Что же произошло? Полибий считает, что сила спартанцев заключалась в их государстве, знаменитом строе Ликурга. Государство это, по его мнению, устроено было очень продуманно. Равенство земельных участков, отсутствие золота, железные деньги и простота жизни надежно скрепляли общину. «Но мне кажется, он (Ликург. — Т. Б.) совсем не позаботился о приспособлении своего государства... к завоеваниям других народов, к господству над ними и вообще к расширению внешнего владычества». Иными словами, этот строй рассчитан был на полную изоляцию. Для этого служили закрытые границы и неконвертируемая валюта — железные деньги Ликурга. Между тем спартанцы с давнего времени всегда стремились именно к власти над окружающими народами. Наконец, они своей цели достигли. Теперь они уже не могли жить в изоляции. Их флот объезжал Средиземное море, они ездили не только по Элладе, но и в далекие земли Востока. «Стало ясно, что железных денег... недостаточно, ибо нужна была общепринятая монета и наемное войско». Изоляция кончилась, в страну хлынуло золото, равенство отошло в область преданий, строй Ликурга рухнул, а вместе с ним и силы Спарты.

Говоря об истории Пелопоннеса, Полибий пишет, что ахейцы силой и храбростью уступали аркадцам и некоторым другим народам. «По какой же причине народы только что названные и все прочие пелопоннесцы соглашаются сейчас участвовать в союзе ахеян?.. Отвечать, что это — дело судьбы, никак нельзя и было бы нелепо, лучше поискать причины. Как обыкновенные, так и необычайные явления имеют каждое свою причину». Причины же, согласно Полибию, в том, что конституция ахейцев строится по федеративному признаку и ни один город не имеет преимущества над другим.

Первым крупным столкновением римлян с македонцами была битва при Киноскефалах. И Полибий задается вопросом, почему римляне победили. Победы Ганнибала над римлянами, говорит он, объясняются исключительн оталантами самого Ганнибала, а не преимуществами его военного строя. Это ясно видно, во-первых, из того, чт осам он заимствовал римское построение и одел своих воинов в римские доспехи, то есть признавал преимущества римской военной системы. Во-вторых, римляне победили сразу же, как только у них появился полководец столь же гениальный, как Ганнибал. Не то с римлянами и македонцами. Оба народа считаются искусными и смелыми воинами. Им случалось не раз и не два скрестить оружие, и римляне неизменно «выходят из военных состязаний с первой наградой». Тут, очевидно, дело именно в военном строе обоих народов. Поэтому необходимо исследовать их боевое построение. У римлян был легион, у македонцев — фаланга. И тут следует экскурс с подробнейшим и обстоятельным сравнением обоих боевых построений.

Таким образом, Полибий думает и над причинами победы армий, и над падениями царств земных, и над отдельными битвами, и над судьбой отдельных государств. Он тщательно разбирает планы сражений, он исследует законы, постановления и даже формы собственности. Он вдумывается в поведение народов и политиков.

Сдается мне, что мы с Полибием могли бы отлично поладить, у нас много общего, мне кажется. Его мнение относительно государственного строя я тоже, пожалуй, разделяю, хотя Татьяна Андреевна почему-то называет его неожиданным для современного человека:

И конечно, важен государственный строй, хороший он или плохой. Он-то и лепит окончательно характер народа. Но что значит хороший строй? Какой тут критерий? Порядок, свобода, успех в делах или народное преуспеяние и богатство? Ответ Полибия для современного человека неожиданный. Нравственные качества граждан... «Если у какого-нибудь народа мы наблюдаем добрые обычаи и законы, мы смело можем утверждать, что хорошими здесь окажутся и люди, и общественное устройство их. Точно так же, если мы видим, что в частной жизни люди корыстны, а в государственных делах — несправедливы, можно с большой вероятностью предположить, что и законы их, и нравы частных лиц, и весь государственный строй негодны».

История, которую он пишет, отличается от трудов других античных историков принципиально новым подходом, но и на работы современных историков она, конечно, тоже непохожа. В первую очередь целью, ради которой написана:

История способствует нравственному исправлению людей. Ибо «лучшей школой для правильной жизни служит нам опыт, извлекаемый из правдивой истории событий». И Полибий настойчиво стремится достигнуть этой цели — нравственного воспитания читателя.

История Полибия — почти художественное произведение. Собственно, в те времена иначе и не бывало. Раз уж ты пишешь историю, то изволь писать литературно:

История издавна считалась частью изящной словесности. Все великие историки Древности — Геродот, Фукидид, Тацит — были в то же время крупнейшими писателями. Хотя в XIX веке взгляды на историю сильно изменились, историки по-прежнему блестяще владели пером. Книги Буассье, Масперо, Тэна, Тураева, Соловьева, Карамзина и Ключевского — это настоящие художественные произведения. Но в XX в. произошел переворот. Умение писать считается теперь не только не достоинством в историке, но недостатком, причем недостатком позорным, свидетельствующем о несерьезности, ненаучности автора.

Бобровникова, кстати, тоже пишет художественную историю. В ее писательском стиле есть что-то от античности — просто и ясно.

Теперь о минусах книги. Во-первых, меня разочаровало то, что это не книга о Полибии. Он оказался всего лишь одним из самых известных людей того времени, главным событием которого и стала встреча двух миров, взаимное открытие Греции и Рима. А я так надеялся, что книга о нем... И во-вторых, текст книги очень во многом пересекается со «Сципионом Африканским». То есть, настолько, что буквально страницами его воспроизводит. Кстати, любопытно, что пересечение идет именно с книгой о Сципионе Старшем, с которым Полибий встречаться не мог, а не с другой книгой Т. А. Бобровниковой о Сципионе Младшем. Правда, эту вторую книгу я читал давно, может быть, из нее тоже позаимствовано немало текста.

А вот как раз книжка о Сципионе Старшем (Африканском) мне понравилась. Она почти так же хороша, как «Повседневная жизнь римского патриция» о Сципионе Младшем. В ней больше римской повседневности, обычной античной жизни. Правда, главный герой в ней совсем не повседневен, но тем интереснее. Сципион Старший всегда славился пренебрежением к традициям, к правилам и мнению простой римской общественности, и этим отличался от Младшего — почти идеального римлянина. Пожалуй, контраст между ними — лучшая иллюстрация к описанию республиканского Рима. Они, наверное, могли бы дать Плутарху материал для еще одной главы «Сравнительных жизнеописаний». Две книги вместе — почти обязательное чтение по истории Рима.

Friday, September 5, 2014

Волонтеры атомной фиесты. Александр Розов

Вдогонку к предыдущему посту добавлю впечатления еще от одной книги Розова. С удовольствием почитал «Волонтеров атомной фиесты». Почитал, но не прочитал. За сто пятьдесят страниц до конца интерес к событиям полностью потерялся и мне было абсолютно наплевать, что будет дальше. По поводу литературных талантов (точнее, их отсутствия) Розова должен внести коррективы. Если раньше он пользовался одним-единственным средством оживить речь своих персонажей и придать им индивидуальность — они все изъяснялись на тюремном арго: «По ходу, его по любым понятиям гасить надо!» — то сейчас он освоил еще один инструмент, простой незавуалированный мат. Очень жаль, что такой бездарный писатель на нынешний день оказывается нашим лучшим фантастом. Или единственным? У нас хоть кто-нибудь еще пишет фантастику? Не космические оперы, не фэнтези, не альтернативную историю, не пропопаданцев, а фантастику?

Monday, August 25, 2014

Золотая жаба Меровингов. Александр Розов

Розов — удивительный человек. Писатель из него никудышный, почти графоман. Книги у него невыносимо затянуты – из тех, которые я пробовал читать (штук пять из меганезийского цикла, включая «Неандертальский топор», «Сердце Змеи 200 лет спустя» и «Солнце на парусах», меньше половины смог дочитать до конца. Характеры персонажей плоские, диалоги напоминают полупрозрачных философов из описываемого будущего Стругацких. Но! Каждый раз, когда я вижу в его ЖЖ анонс новой книжки, я радуюсь, скачиваю, читаю и получаю удовольствие. Часа два получаю. Потом начинаю рычать и плеваться, но в течение этих двух часов я не могу оторваться от текста, потому что сюжеты он придумывает отличные. Его книги — замечательные катализаторы мыслительной деятельности, в первую очередь потому, что это не бездумная космическая опера, а социальная фантастика.

«Золотая жаба» вполне вписывается в общую тенденцию. Написано ужасно, но читается на ура. Понимайте как хотите :) Сюжет — недурная издевка над любителями традиционных ценностей, убежденными, что Европа умерла, что политика мультикультурализма уже всеми отброшена, что единственное спасение в возвращении к корням. В «Золотой жабе» возвращение к корням оказывается возвращением к фашизму, от которого здравомыслящие «мультикультуралисты» успешно отбиваются. А книга получилась не очень длинной, я ее даже дочитал.

Надо поставить в очередь «Волонтеров атомной фиесты», это о том, как начиналась Меганезия.

Tuesday, July 29, 2014

Простая одержимость. Джон Дербишир

Закончим математический месячник на Прочитале книжкой, вышедшей в серии «Элементы», «Простая одержимость: Бернхард Риман и величайшая нерешенная проблема в математике». В названии уже есть небольшая игра слов. Я, может быть, перевел бы его чуть иначе, «Одержимость простотой». Дело в том, что главная проблема книги — простые числа. Точнее, знаменитая гипотеза Римана, которая неизменно включается во все списки самых важных математических проблем. Некоторые великие проблемы математики формулируются обманчиво просто. Например, та самая проблема Гольдбаха, о которой я писал пару недель назад, выглядит так: любое чётное число, большее 2, можно представить в виде суммы двух простых чисел. Ну, Великую теорему Ферма все и так знают: a n + b n = c n не имеет решения в целых числах при n>2. С гипотезой Римана все сложнее, ее нельзя даже понять, не погрузившись в полноценную теорию чисел. Звучит она так: Все нетривиальные нули дзета-функции имеют действительную часть, равную 1 2 .

Для того, чтобы разобраться во всех этих словах, приходится начать с азов, и Джон Дербишир делает именно это. Делает талантливо. Он последовательно проходит такие темы, как ряды, пределы, сходимость, простые числа, теорема о распределении простых чисел, функции, логарифмы, производные и интегралы, комплексные числа и действия над ними, функции комплексной переменной, асимптотическое поведение функций (то самое O большое, которое программисты так часто неверно понимают как способ измерения сложности алгоритма), теория групп и операторы, матрицы, теория хаоса, p-адические числа. В общем, он изумительно демонстрирует единство всей математики, начиная со школьной арифметики и заканчивая той математикой, которую не каждому инженеру демонстрируют в институте. А это ведь большая проблема — обычному выпускнику вуза кажется (ну, если считать меня обычным выпускником вуза), что математика состоит из множества никак не связанных областей. Те же ряды никак не связываются в его понимании с матрицами, а комплексные числа сильнее ассоциируются с электротехникой, чем с матанализом. У Дербишира вся математика — одно целое.

Конечно, все темы даны поверхностно, просто чтобы понять, о чем речь. А для удобства усвоения Дербишир придумал отличную структуру своей книги. Математика в основном сконцентрирована в нечетных главах, а в четных он рассказывает об истории математики. Это просто умопомрачительно интересно, читать о жизни знаменитых математиков, об их взаимоотношениях, которые происходят в разных плоскостях — личной, исторической и чисто математической. Хотя Риман не мог встречаться с Эйлером, в математической плоскости они близкие друзья. А еще в четных главах речь заходит об астрономии, наполеоновских войнах, Петре I, латыни, деле Дрейфуса, драных штанах Давида Гильберта, нацизме, квантовой физике.

Словом, из «Простой одержимости» я, пожалуй, впервые в жизни получил представление о математике как едином целом, как об образе мышления, как о невероятном переплетении мыслей людей, живших в разные века в разных странах. Это потрясающе. Большой плюс книги еще в том, что она написана доступно. Сделать самые сложные математические концепции понятными такому лопуху, как я — это надо суметь. А я понял почти все.

Пару глав из «Простой одержимости» можно прочитать на сайте Элементов.

Всадники ниоткуда. Александр и Сергей Абрамовы

Книги, прочитанные в детстве, воспринимаются совсем иначе. Даже графомания, запомнившаяся со школьных лет, способна навеять ностальгию. «Всадники ниоткуда» — не графомания, хотя отдельные признаки имеются — статичные характеры, некоторая предсказуемость. Удивительно, кстати, почему в фантастике вообще графомании куда больше, чем в любом другом жанре. А может, мне так только кажется, потому что я почти не читаю детективы, женские романы, мистику и литературу по бизнесу. Так вот, «Всадники» все-таки не графоманская вещь. Порукой тому оригинальный (да!) сюжет (цивилизация, настолько отличная от нашей, что единственный способ контакта с их стороны — моделирование неизвестным способом человеческой цивилизации), не меньше восьми изданий суммарным тиражом свыше полумиллиона экземпляров и тот факт, что я только что перечитал их раз, наверное, в десятый. А если сверхзадача главного героя состоит в демонстрации силы истмата и диалектического подхода даже применительно к творению инопланетной цивилизации, так она не очень лезет в глаза. И вообще, универсальный аргумент: «А мне нравится!».

Thursday, July 10, 2014

Удовольствие от X. Стивен Строгац

Опять про математику... В отличие от «Дядюшки Петроса», это не художественная, а научно-популярная книга. Опять-таки, в отличие от «Дядюшки», рекомендовать ее я никому не буду. Ничего плохого в ней нет. Просто у нее, как мне кажется, нет читательской аудитории. С одной стороны, она написана для людей, заинтересовавшихся математикой, а с другой стороны, для людей, знающих о ней очень мало. Ну, то есть, совсем мало. Там действительно есть много интересных вещей, например, я наконец-то понял, почему электротехники так любят комплексные числа. Но чтобы раскопать там эти крупицы интересного, нужно долго уныло брести через натужные попытки автора развеселить читателя. Развеселить не получается. В частности, из-за культурных различий. Я не смотрел в детстве «Улицу Сезам», смутно представляю себе, кто такой Джей Симпсон, под каким лозунгом избирался Обама и не знаю «известных» цитат из библии. В общем, то, что должно было облегчить понимание, мне его только затрудняло. Не наш человек этот Строгац, ох, не наш...

С: Кстати, о математиках

Раз уж зашел разговор о математиках, вот любопытнейшая история жизни человека, которого многие считают величайшим математиком современности, Александра Гротендика: Александр Гротендик. Поиски абсолюта. Ну, и статья о нем в Википедии тоже сообщает много интересного.

Wednesday, July 9, 2014

Дядя Петрос и проблема Гольдбаха. Апостолос Доксиадис

Рекомендую. Небольшая интеллектуальная книжечка, очень приятная в чтении. История замечательного математика, так и не ставшего известным, потому что поставил перед собой слишком большую задачу. Представьте себе, что вы работаете над проблемой, решение которой принесет вам славу второго Гаусса. А может, и первого. Вы уже серьезно продвинулись в работе, достигли важных промежуточных результатов. Если вы их опубликуете, то какой-нибудь прохвост, воспользовавшись ими, может украсть вашу заслуженную славу, решив проблему первым. А если не опубликуете, то тот же прохвост может получить те же результаты позже вас, но опубликовать первым, и о вашем существовании никто не узнает. Наука — жестокий мир :)

Я лишний раз убедился, что математика не столько наука, сколько игра в бисер — совершенно бесцельное, но невероятно тонкое, искусное манипулирование несколькими элементарными образами и правилами для построения фантастически сложных умозрительных конструкций. Как пишет Доксиадис:

...настоящая математика не имеет ничего общего ни с приложениями, ни с вычислениями, которым тебя учат в школе. Она изучает абстрактные интеллектуальные построения, которые – по крайней мере пока математик ими занят – не имеют никакого отношения к миру физическому, ощущаемому.

– Математики, – продолжал он, – находят в своей работе ту же радость, что шахматисты в шахматах. На самом деле психологический склад настоящего математика ближе всего к складу поэта или композитора; другими словами, человека, занятого созданием Красоты и поисками Гармонии и Совершенства. Он диаметрально противоположен человеку практическому – инженеру, политику, или… – дядя на миг задумался, подыскивая на шкале сравнения что-нибудь уж совсем невыносимое, – или бизнесмену.

Должен сказать, что собственно математики в книге нет, но несмотря на это, приобщиться к высотам игры в бисер она позволяет.

Еще одна интересная мысль, вынесенная мной из «Дядюшки Петроса», заключается в том, что:

в математике, как в искусстве – и в спорте, кстати, – если ты не лучший, то ты вообще никакой. Инженер, или юрист, или дантист, обладающий средними способностями, может прожить счастливую и наполненную профессиональную жизнь. Но математик среднего уровня – я говорю об ученых, конечно, а не о школьных учителях – это живая ходячая трагедия…

Я математику всегда любил, но любовь эта осталась без взаимности. Множество раз брал я в руки умные и интересные книжки по математике и засыпал, не добравшись до третьей главы. Единственный раз, когда я в математике смог продвинуться до серьезных тем, это когда в институте нам читал дискретную математику замечательный преподаватель Валерий Анатольевич Лукиных. Теперь я понял, что моя невосприимчивость была счастьем. А то вдруг бы пошел я в математики и оказался той самой ходячей трагедией. Кстати, ровно о том же самом писал не очень давно Шкробиус:

Все это плохо бы кончилось, если бы отец не подкинул мне другую книжку: "Математику и правдоподобные рассуждения" Пойа. Книга была занудная, я ее плохо помню. Однако, по капризу автора где-то в середине она дословно воспроизводила мемуар Эйлера о пентагональной теореме.

Дело было не в самой теореме, к тому времени я видел штуки похлеще. Дело было в самом мемуаре. Эйлер там доходчиво объяснял, как он к своей теореме пришел. Когда я закончил мемуар, я понял, что сколько бы я не пыжился, ничего подобного сделать не смогу. Добила меня другая книжка (уже не упомню какая), разбирающая гауссову квадратичную взаимность, 17-угольник, и теорему о сумме тригональных чисел. Как можно до такого догадаться? Вопрос о том, способен ли я сам на подобные озарения не стоял; ответ был слишком очевиден.

Кого и зачем я обманывал? Математиками должны быть такие, как эти двое, а мне там делать нечего. Пелена спала с моих глаз.

Впоследствии я не раз видел осознания того же факта, приходящие на 10-20-30 лет позже. Не дай Б-г такое пережить.

Разница между Шкробиусом и мной состояла в том, что мне не было необходимости что-то осознавать. Я просто заснул в очередной раз над учебником, и этот благодатный сон сохранил мне способность получать удовольствие от книжек вроде «Дяди Петроса и проблемы Гольдбаха», не стыдясь своей бездарности — нет-нет, что вы, я вовсе не тупой, я вполне мог бы, но вот не сложилось, видите ли...