Прогалины в дубровах, или Охотник за пчелами. Джеймс Фенимор Купер

Этот роман Купера известен меньше других, но он ничуть не хуже любой книги из пенталогии о Зверобое—Натаниэле Бампо. Он даже глубже любой из них, психологичнее, ибо самым интересным в нем оказывается то, как человек под влиянием других людей постепенно меняет свои убеждения. В «Прогалинах» довольно разношерстная группа англичан и американцев пытается спастись от двух опасностей, от французов, с которыми воюет Англия, и от индейцев, которые вроде бы пока в мире с белыми, но в любой момент с удовольствием начнут резню, тем более, что у них есть уважаемый всеми племенами вождь по имени Оноа, известный белым как Питер Скальп.

Свое английское прозвище этот вождь, как будто не принадлежавший ни к одному из племен, но равно почитаемый всеми, заслужил тем, что убивал всех бледнолицых, когда-либо попадавшихся на его пути, и неизменно скальпировал их. Поговаривали, что на его посохе уже красуются сорок зарубок и каждая отмечает скальп ненавистного белого человека. Короче говоря, этот индеец, рожденный вождем — хотя какого именно племени, никто не знал, — жил, очевидно, лишь жаждой отомстить за все беды своего племени захватчикам, которые пришли со стороны восходящего солнца и теснили его народ все дальше к Великому Соленому озеру, что за Скалистыми горами.

Оноа ненавидит белых, отнявших у его народа землю, и собирается поднять восстание и убить их всех, но он даже примерно не представляет себе, сколько у него врагов. Он собирается начать с той самой компании бледнолицых и для начала присоединяется к ней в роли проводника. Купер, кстати, вполне понимает его мотивы:

Но не следует судить Питера слишком сурово. Защита своего очага и своей родной страны всегда достойна уважения, даже если при этом ведется не совсем справедливая война. Индеец ничего не знал о законах колонизации и не ведал, чтобы кто-нибудь, кроме прежних владельцев — которые всегда были здесь, насколько он знал из преданий своего народа, — мог посягнуть на его охотничьи угодья. О медленном, но уверенном продвижении вперед всемогущего Провидения, несущего весть об истинном Боге и о великом спасении, дарованном нам через смерть его возлюбленного Сына, Питер не имел никакого понятия; да и вряд ли его ограниченный ум смог бы правильно принять сложившуюся тенденцию, даже если бы он видел положение вещей и понимал, к чему клонится дело. Для него бледнолицые были только ненасытными захватчиками, а не теми, кто исполнял великий закон своего предназначения — нести знание во все края, пока оно не «покроет всю землю, как великие воды». Ненависть, неугасимая и живая ненависть стала, казалось, единственным законом жизни этого человека; и он посвятил все свои силы и недюжинный ум, которым не был обижен, осуществлению своих недальновидных и убогих планов мести и восстановления попранных прав.

Но путешествуя с белыми, Питер-Оноа лучше знакомится с ними, лучше понимает их обычаи и образ жизни. Как далеко он зайдет в этих переменах, насколько долговечными они будут — вот это и есть главная тема книги. От ответа зависит и жизнь героев. Я впервые встречаю у Купера такие перемены в характере персонажа. Зверобой, конечно, тоже все время разный, но он растет от книги к книге, а не в рамках одного романа. «Прогалины» — прямо-таки психологический триллер, который захватывает и постоянно держит в напряжении. Мне очень понравилось.

Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. Александр Маркович Эткинд

Слышал много хорошего об этом авторе, но первое знакомство не пошло. Я ожидал чего-то другого — истории освоения новых земель, наверное. Но Эткинд в самом начале уточняет, что «разрабатывая свою политизированную концепцию культурной истории, я намереваюсь соединить ее с более традиционным, текст-ориентированным подходом, характерным для литературоведа». Меня эта фраза, признаться, сразу вышибла из колеи. Тут тебе и культура, и история, и политика, да еще и текст-ориентированные. Возможно, имелось в виду, что автор будет рассматривать не само явление колонизации, а его восприятие и интерпретации. Но тут я не уверен. Во всяком случае, он рассуждает настолько широкими понятиями, что совершенно непонятно, где в его рассуждениях российская специфика и чем вообще Россия отличается от любой другой страны. После этого я на протяжении нескольких десятков страниц пытался восстановить сбившийся ритм, но на это мне не хватило мозгов. Я не смог найти смысл в предложениях вроде следующего: «В мои намерения не входит искать исторический инвариант, охватывающий столетия; скорее я стремлюсь понять повторяющиеся взаимодействия между изменяющимися географическими, экологическими и политическими факторами, которые определили имперский опыт России». Само понятие колонизации, раньше интуитивно понятное, в процессе чтения размылось. Где-то в тексте Эткинд очень коротко приводит мнение Антонио Грамши: «В 1920-х итальянский марксист Антонио Грамши назвал отношения между двумя частями своей страны – югом и севером – колониальной эксплуатацией. Он понимал сложность этой внутринациональной, даже внутриэтнической колонизации лучше, чем его предшественники. Ее культурный вектор Грамши назвал гегемонией; он отличался от политического вектора – доминирования, и экономического вектора – эксплуатации». Вот эта мысль мне понятна — она четко сформулирована и продуктивна. Над ней стоит размышлять. К сожалению, Эткинд от нее уходит и начинает, как мне показалось, метаться от одной проблемы к другой. План книги, который он определил во введении, выглядит мешаниной надуманных вопросов:

Главы 1 и 2 раскрывают контекст холодной войны в концепции «Ориентализма» Эдварда Саида и дополняют Саида, рассматривая приключения некоторых ориенталистов в России. В главе 3 я обращаюсь к дискуссиям о происхождении российской монархии и тому, как они объясняли природу внутренней колонизации. Глава 4 прослеживает парадигму самоколонизации в наиболее известных трудах по российской историографии XIX века. Глава 5 посвящена торговле пушниной, которой Россия была обязана ранним экономическим бумом и географической экспансией на восток. Этот выгодный бизнес создал огромную территорию, впоследствии пережившую смуты, расколы и реколонизации. В главах 6 и 7 рассмотрены специфические институты внутренней колонизации – сословие и община. Конструируя аналогию между расой и сословием, я приглашаю читателей проследить, как Санкт-Петербург превращался из форпоста колонизации в чудо Просвещения. Глава 8 посвящена бурной интеллектуальной деятельности одного из институтов власти Российской империи – Министерства внутренних дел. Заключительная часть книги включает несколько частных случаев культурной истории империи. Глава 9 обращается к Иммануилу Канту в неожиданный и малоизвестный период его биографии – годы его российского подданства. Я не согласен с современными исследователями, которые представляют Канта игнорирующим проблемы колониального угнетения или нечувствительным к ним. Напротив, в моем представлении он, обладавший ранним опытом белого субалтерна, – (пост)колониальный интеллектуал. В главе 10 я рассматриваю религиозные движения в России в их мифических и реальных связях с революцией. Экзотизируя народ и интерпретируя его «тайную жизнь», миссионеры, историки и этнографы конца XIX века приписывали ему самые невероятные черты. В результате народники и социалисты рассчитывали на помощь народных сект в осуществлении своих проектов революции, тоже невероятных. В главе 11 сравниваются антиимперские нарративы двух больших авторов – Джозефа Конрада и Николая Лескова. Оба они, каждый по-своему, увлеченно исследовали опыт Российской империи и резко критиковали его. На основе трех классических текстов русской литературы в главе 12 я рассматриваю русский роман как механизм жертвоприношения, который воспроизводил меняющиеся взаимоотношения между полами и сословиями в империи. Теоретические взгляды Михаила Бахтина и Рене Жирара тут соединяются с историческим контекстом внутренней колонизации.

Почему Саид? Зачем Кант? Выбор объектов для рассмотрения ставит в тупик так же, как выбор единиц измерения там, где речь заходит о чем-то измеримом: Вместе Московское государство, Россия и СССР контролировали 65 млн км2/лет – много больше, чем Британская империя (45 млн км2/лет) и Римская (30 млн км2/лет; см.: Taagepera 1988). Почему здесь автор делит километры на годы, уму непостижимо. Может, я понял бы больше, если бы смог дочитать, но, к сожалению, далеко я не продвинулся. Хурму и фиги в мои ли руки? Тут не моя голова нужна, извините.

Ученик архитектора. Элиф Шафак

Элиф Шафак — турецкая писательница, но боюсь, что хвалят ее только потому, что она живет и в США тоже и издается одновременно на турецком и английском. Неудачный выбор для знакомства с турецкой литературой. Книга очень посредственная. Шестнадцатый век. Десятилетний индийский мальчик сопровождает белого слона ко двору султана Сулеймана Великолепного и потом всю жизнь проводит в Стамбуле, став учеником главного архитектора Оттоманской империи Синана. Абсолютно статичный герой, который ничуть не меняется на протяжении своей жизни. Даже там, где по сюжету ему за сорок, его все еще принимаешь за десятилетнего. Даже на детскую историческую литературу тянет очень слабо.

Дети Гитлера. Гвидо Кнопп

Исследование, посвященное Гитлерюгенду — его назначению, внутренней организации, методам работы с детьми и т.д. Я ожидал немного другого, потому что эти темы и так прекрасно известны по другим политическим детским организациям, от скаутов до пионеров. Мне-то хотелось больше личных воспоминаний, особенно от нонконформистски настроенных детей, а не просто: «Ходили в походы, пели у костра». Кстати, автор считает, что такие ностальгические воспоминания о детстве в Гитлерюгенд — попытка уклониться от ответственности:

Изображение отрывочных безобидных переживаний есть не что иное, как попытка ухода от ответственности за происходившее, объяснение свой собственной немощи. Действительно, что «плохого» можно найти в этих спортивных упражнениях с обручами на зеленой лужайке? Плохой была большая цель, которая скрывалась за попытками нацистского режима, — «притянуть к себе сердца молодежи», как того требовал Геббельс.

Не стоит, наверное, требовать от детей такого глубокого понимания. С другой стороны, бесспорно, что кое в чем Гитлерюгенд отличался от всех других политических детских организаций, и эти детали в книге особенно интересны, хотя и скудны. Мне кажется, что даже дети должны были бы как-то реагировать на попытки вбить им в головы привычку к безусловному повиновению:

Роберт Лей, выступая в Зонтхофене на празднике по случаю завершения учебы, заявил: «Мы хотим знать, несут ли эти мужчины в себе желание руководить, господствовать. НСДАП и её вожди должны хотеть господствовать. Мы хотим господствовать. Мы получаем радость от чувства господства не потому, что мы деспоты или посвятили себя служению тирании, а потому, что мы непоколебимо верим в истину: во всех делах только один может управлять и нести ответственность. Именно ему принадлежит власть.

Не говоря уж о таких специфически гитлерюгендовских методах воспитания:

Образовательный уровень детей падал с ужасающей быстротой. «Нас превращали в варваров, — вспоминает Йост Херманд о шокирующих формах воспитания со стороны вожатых. — Нас не только муштровали и тренировали во время военно-спортивных мероприятий. Нас обучали убивать животных, отрывать головы курам и голубям, забивать кроликов. Это делалось для того, чтобы мы закалились.» Йост Германд также свидетельствует о насилии, издевательствах и унижениях, бытовавших в среде подростков и о том, что лагерное руководство никоим образом не препятствовало этим безобразиям.

А уж личный вклад в государственную политику и подавно должен был раскрыть глаза всем:

Новое поручение касалось участия «детей Гитлера» в осуществлении преступной национал-социалистической расовой политики. Функционеры и активисты Гитлерюгенда принимали участие почти во всех жестоких акциях, проводимых гауляйтерами и войсками СС в захваченных восточных областях. Они тоже принимали решения о высылке людей или заселении, об их дальнейшей судьбе — оставить их в живых или уничтожить.

И вот тут начинается самое для меня интересное:

Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. Эразм Иванович Стогов

Читая мемуары, я зачастую сживаюсь с автором, сочувствую ему, вместе с ним проживаю его жизнь. Это происходит, когда человек мне симпатичен и близок, когда я его уважаю. А вот в случае с Эразмом Стоговым все было иначе. Он вызывает и неприязнь, и в то же время интерес — немного брезгливый, но все же. Я залпом прочитал ту часть его записок, которая была опубликована издательством «Индрик» и тут же бросился разыскивать фрагменты, опущенные при подготовке книги. Во-первых, меня особенно интересовала именно та часть его жизни, которую он провел в Сибири и на Камчатке, а во-вторых, потому что это просто изумительная иллюстрация самого настоящего, дистиллированного, двухсотпроцентно жандармского образа мышления. Если бы Стогов сам не написал свои записки, их нужно было бы сочинить.

Декабристы. Бригита Йосифова

Кажется, Эйдельман писал, что декабристы вдохновлялись примерами гражданского мужества из римской истории. При всем моем интересе к античной истории, сдается мне, что здесь ученики в очередной раз превзошли учителей, и декабристы в свою очередь стали теми образцами всего лучшего и достойного, на которых нужно воспитывать детей. Не исключаю, впрочем, что именно поэтому историю декабристов в двадцать первом веке если и вспоминают, то только для того, чтобы вывернуть наизнанку. Итак, классическая советская книга по истории движения декабристов. Написано в типичном советском стиле — без полутонов и неотвеченных вопросов. Скажем, о Каразине написано в безусловно положительном тоне:

«Неутомимая деятельность Каразина и глубокое научное образование его были поразительны, — писал Герцен, который знал его лично. — Он был астроном и химик, агроном, статистик, не ритор, как Карамзин, не доктринер, как Сперанский, а живой человек, вносивший во всякий вопрос совершенно новый взгляд и совершенно верное требование».

Сначала император беспрестанно посылает за ним, пишет ему собственноручные записки. Каразин, упоенный успехом, удесятеряет свои силы, пишет проекты, между прочим проект Министерства просвещения, подает записку об искоренении рабства (т. е. крепостного состояния) в народе, в которой прямо говорит, что после того, как дворяне освобождены им дарованной грамотой, черед за крестьянами; вместе с тем пишет о народных школах, составляет сам два катехизиса, один светский, один духовный.

А человек был в высшей степени неоднозначный.

Но эволюция и неоднородность взглядов декабристов все-таки упомянуты:

— Наша революция, — говорит Бестужев-Рюмин, — будет подобна революции испанской: она не будет стоить ни одной капли крови, ибо будет совершена одной армией, без участия народа.

...

— Народ должен разговаривать с похитителями власти не иначе как с оружием в руках, купить свободу кровью и кровью утвердить ее; безрассудно требовать, чтобы человек, родившийся на престоле и вкусивший сладость властолюбия с самой колыбели, добровольно отказался от того, что он привык считать своим правом, — подчеркнул П. Борисов.

Но вообще-то, поскольку движение декабристов — тема интереснейшая, то читать эту книгу абсолютно необходимо, несмотря на некоторые недостатки. Дальше — отдельные обрывки и впечатления.

Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья. Николай Борисов

«Посмотри на русского человека; найдешь его задумчива».
— Александр Николаевич Радищев, Путешествие из Петербурга в Москву, 1790

Николай Сергеевич Борисов — профессор МГУ, заведующий кафедрой со смешным названием «кафедра истории России до начала XIX века» и довольно известный популяризатор русской истории. Он написал несколько учебников и учебных курсов, несколько книг для серии ЖЗЛ и еще много чего, в том числе и две книги из серии «Повседневная жизнь»: «Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света» и наша нынешняя «Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья».

Эпоха бездорожья для Борисова — понятие не столько хронологическое, сколько метафизическое. Вся история России — эпоха бездорожья. Поэтому книга состоит из двух частей, первая из которых описывает девятнадцатый век и путешествия на разных бричках и тарантасах. Вторая же часть посвящена веку двадцать первому и путешествиям на автомобиле. Автор вспоминает фразу Герцена: «Государственная фура, управляемая им, заехала по ступицу в снег, обледеневшие колеса перестали вертеться; сколько он ни бил своих кляч, фура не шла. Он думал, что поможет делу террором. Писать было запрещено, путешествовать запрещено, можно было думать, и люди стали думать. Мысль русская в эту темную годину страшно развилась…» А отсюда вполне логично следует и переход к современности. Но девятнадцатый век мне симпатичен и интересен, а двадцать первый в ближайшие сто лет вряд ли привлечет мое внимание. Да и автомобиль я считаю символом пошлости и мещанства, потому и ко второй части переходить не стал. Дальше речь у нас пойдет только о первой.

Осада, или Шахматы со смертью. Артуро Перес-Реверте

Перес-Реверте пишет довольно неровно. Некоторые его книги мне очень нравятся, такие, как «Учитель фехтования», «Клуб Дюма» или «Хорошие люди». А некоторые — как простывшый обед, съесть можно, но никакого удовольствия. «Осада» — из числа вторых. Действие происходит во времена наполеоновских войн, где-то в 1810-1811 годах, когда французы еще пытались выстроить всю Европу по своему образцу — если вы такие умные, то почему строем не ходите? Следовать их указаниям никто не пожелал, и сразу в нескольких странах началась война. Это был новый тип войны, с которым через год-два познакомилась и Россия — народная партизанская война. Казалось бы, революционная Франция, восставший народ, но именно против высокомерия восставшего французского народа и начали войну другие народы. Одним из первых был испанский. Днем хозяевами почти всей Испании являлись французы, ночами испанские гверильясы наводили страх на французов, а испанское правительство заперлось в неприступной крепости Кадиса на юге страны. Осажденный Кадис пытается делать вид, что жизнь продолжается, что никакой осады нет. Французов держат на расстоянии от городских стен, так что даже их пушки едва-едва в состоянии достать до города. Как ни стараются французские пушкари, которым покровительствует сам Бонапарт, бывший артиллерист, их возможности очень ограничены самой физикой. Только при особо удачном стечении обстоятельств их снаряды перелетают крепостные стены и попадают в город. Им даже не до прицеливания, попасть бы в город.

А в городе происходят странные вещи. Кто-то жестоко убивает молодых девушек. Комиссар полиции, расследующий это дело, вдруг замечает странное обстоятельство. В том месте, где происходит убийство, очень скоро падает французское ядро. Какая тут связь? И как это вообще может быть, если даже сами французы не знают, куда попадет их пушка? Не скажу, что от этой загадки захватывает дух, но для исторического детектива завязка вполне добротная. К сожалению, на завязке все как-то и заканчивается. Ну, то есть, историческая часть переходит в кульминацию при снятии осады и бесславном уходе французов, преследуемых партизанами, а вот в детективной части, как мне показалось, внятного пика сюжета нет, все заканчивается каким-то плавным сдуванием. Но я ведь уже не раз говорил, что детективы не очень люблю, я больше по историческим приключениям. Может, для детективов такое развитие и нормально, не знаю. Но все же в других книгах автору и финалы удавались куда лучше.

Маркиз де Карабас. Врата судьбы. Рафаэль Сабатини

Две более-менее однотипные книги Рафаэля Сабатини. Однотипные в том смысле, что сюжет у них схож: молодой человек сражается за свергнутого короля, терпит неудачу, но остается счастлив с любимой девушкой. Маркизом де Карабасом зовут молодого француза, Кантэна де Морле, который после революции уехал в Лондон, чтобы зарабатывать там уроками фехтования (английская версия романа имеет второй вариант названия, Master-At-Arms или «Учитель фехтования», но по-русски это название уже застолблено Александром Дюма). Зовут, разумеется, в шутку, намекая на то, что он имеет столько же прав на титул, сколько и герой «Кота в сапогах». Не столько желание утвердить свои права на титул, сколько любовь заставляет его отправиться во Францию и присоединиться к восстанию шуанов против Великой французской революции, где он благодаря своим талантам фехтовальщика приобретают некоторую известность и немалое количество недоброжелателей.

До бальзаковских «Шуанов» у меня руки так пока и не дошли, поэтому в «Маркизе де Карабасе» я, кажется, впервые встретился с историей этих знаменитых восстаний — шуанов и Вандеи. Было очень интересно, Сабатини прекрасен. На будущее запомнить несколько документальных вещей на эту тему: 5 книг о борьбе с Французской революцией.

Во второй книге, «Врата судьбы», Франция меняется на Англию, а вместо якобинцев появляются якобиты. Когда в 1688 году англичане выгнали Якова II Стюарта, он бежал во Францию и потом до самой смерти пытался вернуть себе трон. Его сын, называвший себя королем Яковом III, жил во Франции и Италии, несколько раз пытался поднять восстание в Англии, но ничего не добился. Но в Англию постоянно ездили его агенты, задачей которых была передача в Рим шпионских донесений и денег, собранных якобитами для своего короля. Одним из них, самым удачливым, был капитан Гейнор. Точнее, капитан Дженкин, под этим именем он был известен королевской тайной службе. Гейнор не ввязывался в боевые действия, как де Морле, но как и тот, оказывается во враждебной стране, где ловили его еще усерднее, опасности ему грозили еще большие, а потому и ему пришлось быть еще изворотливее, чем Карабасу. Но печальная судьба кувшина, повадившегося ходить по воду, ждет и его. Как и в случае с де Морле, во всем виноваты любовь и предательство.

Несмотря на схожесть сюжетов, мне показалось, что в «Маркизе де Карабасе» побольше приключений и исторических событий (впрочем, он и потолще раза в полтора), а во «Вратах судьбы» сюжет позамысловатее. При моей любви к истории, конечно, «Маркиз» мне приглянулся больше :) К тому же, есть в его сюжете что-то, роднящее де Морле со Скарамушем, героем одного из лучших, если не лучшего, романа Сабатини. Кстати, я с удивлением обнаружил, что у меня тут в Прочитале почти ничего нет о Сабатини, хотя я его бесконечно уважаю, и за Скарамуша, и за капитана Блада. Попробую как-нибудь исправить это безобразие.

Книги о Париже

«Нет никакой нужды описывать Париж, потому что большинство людей знают, что это за место, даже если никогда там не бывали».
— Карл Людвиг фон Пельниц, 1734

К поездке в Париж я, как обычно, начал готовиться задолго до отъезда, и вот что я решил взять с собой. Не все из этого списка я прочитал. Часть начал читать, но отложил в сторону, к другой части решил вернуться, когда перестанет поджимать время, третью часть я уже читал когда-то и перечитывать пока не стал, а четвертую честно прочитал, хотя и не всегда остался доволен. Итак, вот список.

Начнем с самого приятного, с художественной литературы.

Дневник москвича. Никита Потапович Окунев

Лет пять-семь тому назад я день за днем завороженно читал газеты столетней давности на сайте Старости.ru. Потом я как-то отвлекся и забыл о наступающем семнадцатом годе. А когда он пришел, я вдруг открыл для себя «Проект 1917», где в формате социальной сети каждый день выкладываются отрывки из воспоминаний, писем, статей, написанных именно в этот день 1917 года. Среди авторов там есть политики разных партий, от Шульгина и Пуришкевича до Ленина и Сталина, писатели и поэты (Ахматова, Брюсов, Волошин), музыканты, философы, историки, а есть обычные обыватели, горожане и крестьяне. Если они вели дневник, у них есть шанс попасть на страницы проекта. И вот среди прочих я нашел там отрывки из совсем недавно прочитанного дневника Никиты Потаповича Окунева. Совершенно средний человек, не особенно талантливый, не шибко умный, а в силу возраста — довольно консервативный, чтобы не сказать закоснелый, но при этом вполне положительный. Интересуется театром, любит ходить в церковь. А судьба у него трагическая. В очень неудачное время жил.

«Проект 1917», к сожалению, закончится в декабре 2017. Дневники же Окунева продолжаются дальше, он вел их до двадцать четвертого. К тому времени из-за жизненных потрясений его состояние совершенно расстроилось. Он не прижился в новом мире и был к тому времени уверен в своей никчемности.

К концу года я совсем было забросил свои «мемуары». Для чего, думаю, портить бумагу и терять время. Прославить себя этим писанием мне «не дано». Нет таланта и умения. Комплект газет за эти годы куда интереснее моих кустарных записок. Сотни, а может и тысячи людей теперь только тем и занимаются, что заносят в свои дневники творящуюся метаморфозу нашей жизни. Пишут изгнанники, пишут «белогвардейцы», пишут и озлобленные, пишут и осчастливленные новой жизнью. Мое же потомство в «юбилейные» годы будет читать все, что я записал тут, — в действительно талантливом и ловком изложении. А может, и того читать не будет, потому что оно уже взрослое и само уже участвует в этом злосчастном десятилетии. Наконец, у меня нет еще своих внуков, которые могли бы лет через 50 позабавиться, почитать, что там полуграмотно нацарапал их дедушка про «великое» время.

Не знаю, что с ним сталось дальше. Жаль, что я не могу ему сказать, какой поразительный дневник он написал, как много он сделал для того, чтобы мы могли понять, что происходило в начале двадцатого века, а потом определило нашу жизнь по меньшей мере на сто лет вперед.

Барочный цикл. Нил Стивенсон

Ох, давненько я ничего не писал. Но зато читал, так что должок накопился приличный. Придется писать полаконичнее.

Два месяца я потратил на то, чтобы прочитать «Барочный цикл» Нила Стивенсона, который включает три толстенных тома, и все коту под хвост. Не дочитал, озверел.

Стивенсона я знаю давно как фантаста: «Алмазный век» и «Лавина» мне в целом нравятся, хотя склонность автора к гигантским масштабам, особенно в финалах книг, наводит на меня сон. Еще я читал «Криптономикон» — книга неплохая, хотя тоже страдающая затянутостью. А за «Барочный цикл» я брался трижды, в последний раз шесть лет назад, о чем даже осталась соответствующая запись в анналах: Ртуть. Нил Стивенсон. Впечатления мои с тех пор лучше не стали. С одной стороны, Стивенсон очень умелый писатель. Он прекрасно выстраивает сюжет из десятков переплетающихся событий, уследить за которыми сложновато, но если уж удается вспомнить, как разговор на текущей странице следует из событий, описанных в предыдущем томе, восхищаешься и авторской тщательностью, и собственной памятью. С другой стороны, эта его способность окончательно достала. Подавляющая часть этих связей совершенно несущественна для сюжета. Она просто есть и создает антураж. И хотя барокко славится обилием деталей, «Барочный цикл» только выиграл бы, будь он менее барочным.

Основа книги состоит в том, как посреди семнадцатого-восемнадцатого веков появляются первые ростки современного мира. По мнению Стивенсона, это в первую очередь наука и финансы. Наука противопоставлена алхимии, как иррациональному (мистическому) знанию, а финансовая коммерция — сельскому хозяйству и земле как его основе. Одна из основных идей, насколько я понимаю, состоит в том, что знание и понимание того, как устроен мир, помогают человеку стать хозяином этого мира. Наука помогает придумывать что-то полезное, финансовые сделки помогают найти ресурсы для того, чтобы его реализовать.

Итак, автор умеет писать и у него есть идея. Я ценю в книгах и то, и другое, и не уставал бы нахваливать Стивенсона, если бы он сумел уместиться в один том. Но он не смог, за что и был брошен недочитанным.

Добрые люди. Артуро Перес-Реверте

Это шестая книга Артуро Переса-Реверте, которую я прочитал. Первой был «Клуб Дюма». Точнее, сначала были «Девятые врата», фильм, снятый по мотивам «Клуба Дюма». Фильм был ниже среднего, но книга мне понравилась гораздо больше. В «Клубе Дюма» очень важную роль играют книги — в них и загадка, и разгадка тайны, главные действующие лица непосредственно связаны с книгами, они либо коллекционируют старинные книги, либо торгуют ими. Я-то сам не тяну на библиофила, это хобби для богатых, но библиотека у меня таки есть, а уж моя электронная библиотека, моя прелесть, занимает ни много ни мало 162 гигабайта, поэтому я все же считаю себя зараженным библиофилией в легкой электронной форме. Все-таки книги занимают в моей жизни очень большую часть, которой я дорожу. Поэтому «Клуб Дюма» меня привлек именно книжным антуражем. Заметьте, не литературным, а книжным, тут есть важное различие. Речь о книгах как объектах, а не литературных произведениях: издания и первоиздания, обложки и бумага, ин-фолио и ин-октаво. Затем я прочитал несколько других книг. «Учитель фехтования» оказался превосходен, «Фламандская доска» — очень хороша, а «Кожа для барабана» и «Карта небесной сферы» просто доставили мне удовольствие. Исторический цикл про капитана Алатристе я читать не стал, потому что сериалы, даже в литературе, считаю низшей формой, не заслуживающей внимания. И вот прошло лет десять, и до меня дошла новая книга Переса-Реверте.

Россия в огне Гражданской войны: подлинная история самой страшной братоубийственной войны. Армен Гаспарян

И с чего я взял, что какой-то журналист из военно-исторического общества в состоянии сказать что-то интересное? Естественно, он вовсе не так объективен, как обещает в предисловии. Там он вздыхает, мол, как же так, столько лет прошло, а «Большинство никак не может начать взвешенно относиться к тем событиям. Речь идет даже не о каких-то частностях, на которые можно было бы закрыть глаза. Проблема глубже – речь идет об оценке эпохи. Взгляды многих людей остаются столь же радикальными, как и сто лет назад. Одни категорически не приемлют большевизм, другие люто ненавидят контрреволюцию. Беда в том, что обе эти гражданские позиции основываются не на знании той эпохи, а на эмоциональном восприятии многочисленных мифов, будь то советских или эмигрантских. И, разумеется, каждая из сторон активно занимается переписыванием истории». Книга, по словам автора, продолжает цикл передач на Радио России. Какое радио, такая и книга. Собрание предвзятых и искаженных рассказов о блистательных белогвардейцах и отвратительных большевиках. Мойте руки после чтения.

Рассказы о походах 1812-го и 1813-го годов, прапорщика санктпетербургского ополчения. Рафаил Михайлович Зотов

Еще одна книга воспоминаний об Отечественной войне 1812 года. Было у той войны одно хорошее последствие — сотни людей оставили свои воспоминания о тех временах. Наверное, с тех пор и пошла традиция писать мемуары. Вот еще один сборник воспоминаний. Автор — примечательная личность. Во-первых, он попал на войну совсем мальчишкой, ему было шестнадцать лет, когда он записался в ополченцы, отсюда юношеская яркость впечатлений. Во-вторых, он не был солдатом, глаз его не замылился, все ему было внове, на все он обращал внимание. И в-третьих, Рафаил Михайлович Зотов потом стал небезызвестным писателем и драматургом, то есть, литературным даром обделен не был. Поэтому его рассказы читать интересно, а воображение включается с первых страниц.

Представьте себе юношу, увлекающегося стихами и наукой, даже не собирающегося идти в армию:

Как ранний и прилежный ученик я уже на 16 летнем возрасте окончил учебный курс, и с важным для меня званием (студента 14 го класса) вступил в гражданскую службу. — Кто в молодости не мечтал о красоте военного мундира, о прелестях походной жизни и о славе бранных подвигов? — Что же? — К стыду своему должен сознаться, что мне и на ум тогда не приходили подобные мечты. — Пристрастившись к поэзии и астрономии, я во сне и наяву видел только эллипсисы комет и торжественные оды, населял в жару юношеской мечтательности все видимые миры, всю огромность мироздания, жителями разнообразных Форм, свойств и долговечности — и вместе с тем потел над 4-х стопными ямбами; воображал, что буду вторым Невтоном и Державиным, — и теперь чрез 25 лет с горьким, но смиренным самосознанием вижу, что ни та, ни другая страсть не принесли мне ни пользы, ни известности, — и что подобно миллионам мечтателей остался в очень тесной сфере посредственности и незначительности.

Но тут на Россию нападает Наполеон, и все охвачены патриотическими чувствами:

Пиратские широты. Майкл Крайтон

Одно время я очень любил Крайтона, считал его мастером научного триллера. Это впечатление сложилось, конечно, после совершенно потрясающего романа «Штамм «Андромеда», который вышел в издательстве «Мир» еще в 1971 году (в СССР он вышел через два года после первого американского издания, невероятная оперативность, объясняющаяся, конечно, политическим подтекстом). Потом, уже в благословенные девяностые, я нашел в магазине «Человек-терминал», потом «Парк юрского периода» (после фильма я не ожидал ничего хорошего, а оказалось, что книга замечательная), потом пошли вещи уровнем поплоше — «Пожиратели мертвых», «Конго», «Сфера», еще что-то про экологических террористов и путешествия во времени, после чего я в Крайтоне совсем разочаровался. Лучше бы он писал о том, в чем хорошо разбирался — биология, медицина, антропология, на худой конец, баскетбол. Потом, в 2008 году, Крайтон умер, но после этого на его компьютере кто-то нашел текст новой книги «Пиратские широты», либо незаконченной, либо вообще не сочтенной достойной публикации. В пользу второго варианта говорит еще и то, что начата она была, скорее всего, еще в семидесятые, но заброшена. Во всяком случае, в своей биографии он упоминает, что в 1982 году хотел посетить пиратский музей на Ямайке, потому что к тому времени уже много лет работал над книгой о пиратах.

Книги о французской революции II (Орци, Диккенс, Дюма)

Первая часть тут.

• Алый первоцвет. Баронесса Эмма Орци
• Повесть о двух городах. Чарльз Диккенс
• Жозеф Бальзамо. Александр Дюма
• Ожерелье королевы. Александр Дюма
• Анж Питу. Александр Дюма
• Графиня де Шарни. Александр Дюма
• Шевалье де Мезон-Руж. Александр Дюма

Америка глазами первооткрывателей. Джон Бейклесс

Году примерно в восемьдесят седьмом я брал в библиотеке книгу, которая мне очень крепко запомнилась. Она была посвящена путешественникам, первыми исследовавшим нынешнюю территорию США. Очень много было написано о природе, о животных, которых они встретили, о том, как выглядели тогда места, теперь густо заселенные, поэтому можно было очень живо представить себя на месте этих путешественников. С тех пор вот уж почти тридцать лет я пытался найти эту книгу, но ничего, кроме зеленоватого твердого переплета, не мог о ней вспомнить. Мне казалось, что издана она была к двухсотлетию США, около 1976 года. На многих форумах я о ней спрашивал, но никто ничего не мог подсказать.

Хуже того, оказалось, что книг об исследованиях Северной Америки у нас вообще раз, два и обчелся. Собственно, что это я? Какие «два»? Я только и нашел, что «раз» — разрозненные главы в уникальном пятитомнике И. П. Магидовича и В И. Магидовича. Впрочем, Иосиф Петрович выпускал еще отдельным томом «Историю открытия и исследования Северной Америки». Я эту книгу не видел, но сдается мне, что там просто собраны в одном месте те самые разрозненные главы. Больше я не смог найти на русском языке абсолютно ничего. Ни единой книги об экспедиции Льюиса и Кларка, не говоря уж об их дневниках (на английском есть тут). Ни одной страницы из книг известнейшего натуралиста Джона Мьюра. Даже «Приключения капитана Бонвиля», дневники Бенджамина Бонневиля, беллетризованные непревзойденным Вашингтоном Ирвингом, тоже не издавались. Чудовищная черная дыра. Ну разве что еще об одной книге слышал — Варшавский А. С. Дорога ведет на Юг (жизнь, путешествия и приключения Ла Саля). М., 1960. Что она из себя представляет, не знаю.

И вот совершенно случайно я наткнулся на ту самую книгу в зеленоватом переплете. Естественно, я все перепутал. Книга Джона Бейклесса «Америка глазами первооткрывателей» (John Bakeless. America As Seen by Its First Explorers: The Eyes of Discovery. New York, 1961) выходила не в 1976 году, а в 1969 году в издательстве «Прогресс» в переводе З. М. Каневского. А редактор и автор предисловия — кто бы сомневался! — И.П.Магидович. Он, кстати, тоже упоминает печальную ситуацию с книгами на эту тему:

Воспоминания об Отечественной войне 1812 года

• «С Богом, верой и штыком!» Отечественная война 1812 года в мемуарах, документах и художественных произведениях»
• «Письма русского офицера. Мемуары участников войны 1812 года»

По свежим следам после «Бородинского пробуждения» К. Сергиенко проглотил серию воспоминаний об Отечественной войне 1812 года. Мне попались в руки два сборника. Один я начинал читать где-то с полгода назад: «С Богом, верой и штыком!» Отечественная война 1812 года в мемуарах, документах и художественных произведениях». Тогда на меня отталкивающее впечатление произвело предисловие. Вообще-то, эта книга рассчитана, судя по аннотации, на старший школьный возраст. Автор его убеждал школьников в том, что в той войне Россия воевала не просто с французами, а с европейским безбожием и с Европой, как воплощением греха. К счастью, во второй раз я пропустил предисловие и взялся сразу за дело.

В эту антологию вошли воспоминания Тучкова (одного из знаменитых четырех братьев Тучковых), Глинки — адъютанта генерала Милорадовича и редактора «Военного журнала, артиллериста Радожицкого, путешественника, библиофила и полиглота Норова, оставшегося без ноги после Бородинской битвы, Митаревского, который в 1812 году был еще молодым артиллеристом и других. Плюс имена, которые и комментировать не нужно: воспоминания Дениса Давыдова, отрывки из «Войны и мира» Льва Толстого, записки декабриста Муравьева, письма Багратиона, Пушкина, Батюшкова, писанина небезызвестного графа Растопчина. Большой плюс сборника — воспоминания французов и отрывки из французских историков. Очень способствует адекватной оценке.

Волонтер девяносто второго года, или Рене Бессон, свидетель революции. Александр Дюма

Полгода назад я написал первую часть обзора книг о Великой французской революции, собирался написать вторую и третью, но, как это обычно бывает, так и не успел. Третья планировалась о художественной литературе. Видать, придется менять планы. Вот, прочитал еще одну книгу о событиях тех лет: «Волонтер девяносто второго года» Александра нашего любимого Дюма. Книга, к сожалению, неоконченная.

Главный герой — Рене Бессон, юноша, сын лесничего в королевском заповеднике. С одной стороны, он часто встречается с аристократами, приезжающими поохотиться, а с другой стороны, его хороший друг, почтмейстер из соседнего городка Сен-Мену, господин Друэ. Господин Друэ испытывает симпатию к смышленому и самостоятельному пареньку и устраивает так, что тот получает какое-никакое образование. А вместе с образованием — любовь к Жан-Жаку Руссо, равенству и справедливости.