Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. Александр Маркович Эткинд

Слышал много хорошего об этом авторе, но первое знакомство не пошло. Я ожидал чего-то другого — истории освоения новых земель, наверное. Но Эткинд в самом начале уточняет, что «разрабатывая свою политизированную концепцию культурной истории, я намереваюсь соединить ее с более традиционным, текст-ориентированным подходом, характерным для литературоведа». Меня эта фраза, признаться, сразу вышибла из колеи. Тут тебе и культура, и история, и политика, да еще и текст-ориентированные. Возможно, имелось в виду, что автор будет рассматривать не само явление колонизации, а его восприятие и интерпретации. Но тут я не уверен. Во всяком случае, он рассуждает настолько широкими понятиями, что совершенно непонятно, где в его рассуждениях российская специфика и чем вообще Россия отличается от любой другой страны. После этого я на протяжении нескольких десятков страниц пытался восстановить сбившийся ритм, но на это мне не хватило мозгов. Я не смог найти смысл в предложениях вроде следующего: «В мои намерения не входит искать исторический инвариант, охватывающий столетия; скорее я стремлюсь понять повторяющиеся взаимодействия между изменяющимися географическими, экологическими и политическими факторами, которые определили имперский опыт России». Само понятие колонизации, раньше интуитивно понятное, в процессе чтения размылось. Где-то в тексте Эткинд очень коротко приводит мнение Антонио Грамши: «В 1920-х итальянский марксист Антонио Грамши назвал отношения между двумя частями своей страны – югом и севером – колониальной эксплуатацией. Он понимал сложность этой внутринациональной, даже внутриэтнической колонизации лучше, чем его предшественники. Ее культурный вектор Грамши назвал гегемонией; он отличался от политического вектора – доминирования, и экономического вектора – эксплуатации». Вот эта мысль мне понятна — она четко сформулирована и продуктивна. Над ней стоит размышлять. К сожалению, Эткинд от нее уходит и начинает, как мне показалось, метаться от одной проблемы к другой. План книги, который он определил во введении, выглядит мешаниной надуманных вопросов:

Главы 1 и 2 раскрывают контекст холодной войны в концепции «Ориентализма» Эдварда Саида и дополняют Саида, рассматривая приключения некоторых ориенталистов в России. В главе 3 я обращаюсь к дискуссиям о происхождении российской монархии и тому, как они объясняли природу внутренней колонизации. Глава 4 прослеживает парадигму самоколонизации в наиболее известных трудах по российской историографии XIX века. Глава 5 посвящена торговле пушниной, которой Россия была обязана ранним экономическим бумом и географической экспансией на восток. Этот выгодный бизнес создал огромную территорию, впоследствии пережившую смуты, расколы и реколонизации. В главах 6 и 7 рассмотрены специфические институты внутренней колонизации – сословие и община. Конструируя аналогию между расой и сословием, я приглашаю читателей проследить, как Санкт-Петербург превращался из форпоста колонизации в чудо Просвещения. Глава 8 посвящена бурной интеллектуальной деятельности одного из институтов власти Российской империи – Министерства внутренних дел. Заключительная часть книги включает несколько частных случаев культурной истории империи. Глава 9 обращается к Иммануилу Канту в неожиданный и малоизвестный период его биографии – годы его российского подданства. Я не согласен с современными исследователями, которые представляют Канта игнорирующим проблемы колониального угнетения или нечувствительным к ним. Напротив, в моем представлении он, обладавший ранним опытом белого субалтерна, – (пост)колониальный интеллектуал. В главе 10 я рассматриваю религиозные движения в России в их мифических и реальных связях с революцией. Экзотизируя народ и интерпретируя его «тайную жизнь», миссионеры, историки и этнографы конца XIX века приписывали ему самые невероятные черты. В результате народники и социалисты рассчитывали на помощь народных сект в осуществлении своих проектов революции, тоже невероятных. В главе 11 сравниваются антиимперские нарративы двух больших авторов – Джозефа Конрада и Николая Лескова. Оба они, каждый по-своему, увлеченно исследовали опыт Российской империи и резко критиковали его. На основе трех классических текстов русской литературы в главе 12 я рассматриваю русский роман как механизм жертвоприношения, который воспроизводил меняющиеся взаимоотношения между полами и сословиями в империи. Теоретические взгляды Михаила Бахтина и Рене Жирара тут соединяются с историческим контекстом внутренней колонизации.

Почему Саид? Зачем Кант? Выбор объектов для рассмотрения ставит в тупик так же, как выбор единиц измерения там, где речь заходит о чем-то измеримом: Вместе Московское государство, Россия и СССР контролировали 65 млн км2/лет – много больше, чем Британская империя (45 млн км2/лет) и Римская (30 млн км2/лет; см.: Taagepera 1988). Почему здесь автор делит километры на годы, уму непостижимо. Может, я понял бы больше, если бы смог дочитать, но, к сожалению, далеко я не продвинулся. Хурму и фиги в мои ли руки? Тут не моя голова нужна, извините.

Записки жандармского штаб-офицера эпохи Николая I. Эразм Иванович Стогов

Читая мемуары, я зачастую сживаюсь с автором, сочувствую ему, вместе с ним проживаю его жизнь. Это происходит, когда человек мне симпатичен и близок, когда я его уважаю. А вот в случае с Эразмом Стоговым все было иначе. Он вызывает и неприязнь, и в то же время интерес — немного брезгливый, но все же. Я залпом прочитал ту часть его записок, которая была опубликована издательством «Индрик» и тут же бросился разыскивать фрагменты, опущенные при подготовке книги. Во-первых, меня особенно интересовала именно та часть его жизни, которую он провел в Сибири и на Камчатке, а во-вторых, потому что это просто изумительная иллюстрация самого настоящего, дистиллированного, двухсотпроцентно жандармского образа мышления. Если бы Стогов сам не написал свои записки, их нужно было бы сочинить.

Декабристы. Бригита Йосифова

Кажется, Эйдельман писал, что декабристы вдохновлялись примерами гражданского мужества из римской истории. При всем моем интересе к античной истории, сдается мне, что здесь ученики в очередной раз превзошли учителей, и декабристы в свою очередь стали теми образцами всего лучшего и достойного, на которых нужно воспитывать детей. Не исключаю, впрочем, что именно поэтому историю декабристов в двадцать первом веке если и вспоминают, то только для того, чтобы вывернуть наизнанку. Итак, классическая советская книга по истории движения декабристов. Написано в типичном советском стиле — без полутонов и неотвеченных вопросов. Скажем, о Каразине написано в безусловно положительном тоне:

«Неутомимая деятельность Каразина и глубокое научное образование его были поразительны, — писал Герцен, который знал его лично. — Он был астроном и химик, агроном, статистик, не ритор, как Карамзин, не доктринер, как Сперанский, а живой человек, вносивший во всякий вопрос совершенно новый взгляд и совершенно верное требование».

Сначала император беспрестанно посылает за ним, пишет ему собственноручные записки. Каразин, упоенный успехом, удесятеряет свои силы, пишет проекты, между прочим проект Министерства просвещения, подает записку об искоренении рабства (т. е. крепостного состояния) в народе, в которой прямо говорит, что после того, как дворяне освобождены им дарованной грамотой, черед за крестьянами; вместе с тем пишет о народных школах, составляет сам два катехизиса, один светский, один духовный.

А человек был в высшей степени неоднозначный.

Но эволюция и неоднородность взглядов декабристов все-таки упомянуты:

— Наша революция, — говорит Бестужев-Рюмин, — будет подобна революции испанской: она не будет стоить ни одной капли крови, ибо будет совершена одной армией, без участия народа.

...

— Народ должен разговаривать с похитителями власти не иначе как с оружием в руках, купить свободу кровью и кровью утвердить ее; безрассудно требовать, чтобы человек, родившийся на престоле и вкусивший сладость властолюбия с самой колыбели, добровольно отказался от того, что он привык считать своим правом, — подчеркнул П. Борисов.

Но вообще-то, поскольку движение декабристов — тема интереснейшая, то читать эту книгу абсолютно необходимо, несмотря на некоторые недостатки. Дальше — отдельные обрывки и впечатления.

Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья. Николай Борисов

«Посмотри на русского человека; найдешь его задумчива».
— Александр Николаевич Радищев, Путешествие из Петербурга в Москву, 1790

Николай Сергеевич Борисов — профессор МГУ, заведующий кафедрой со смешным названием «кафедра истории России до начала XIX века» и довольно известный популяризатор русской истории. Он написал несколько учебников и учебных курсов, несколько книг для серии ЖЗЛ и еще много чего, в том числе и две книги из серии «Повседневная жизнь»: «Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света» и наша нынешняя «Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья».

Эпоха бездорожья для Борисова — понятие не столько хронологическое, сколько метафизическое. Вся история России — эпоха бездорожья. Поэтому книга состоит из двух частей, первая из которых описывает девятнадцатый век и путешествия на разных бричках и тарантасах. Вторая же часть посвящена веку двадцать первому и путешествиям на автомобиле. Автор вспоминает фразу Герцена: «Государственная фура, управляемая им, заехала по ступицу в снег, обледеневшие колеса перестали вертеться; сколько он ни бил своих кляч, фура не шла. Он думал, что поможет делу террором. Писать было запрещено, путешествовать запрещено, можно было думать, и люди стали думать. Мысль русская в эту темную годину страшно развилась…» А отсюда вполне логично следует и переход к современности. Но девятнадцатый век мне симпатичен и интересен, а двадцать первый в ближайшие сто лет вряд ли привлечет мое внимание. Да и автомобиль я считаю символом пошлости и мещанства, потому и ко второй части переходить не стал. Дальше речь у нас пойдет только о первой.