Книги о французской революции II (Орци, Диккенс, Дюма)

Первая часть тут.

• Алый первоцвет. Баронесса Эмма Орци
• Повесть о двух городах. Чарльз Диккенс
• Жозеф Бальзамо. Александр Дюма
• Ожерелье королевы. Александр Дюма
• Анж Питу. Александр Дюма
• Графиня де Шарни. Александр Дюма
• Шевалье де Мезон-Руж. Александр Дюма

«Саймон Флэгг и дьявол», Артур Порджес. Сборник фантастики «Трудная задача»

Рассказ Артура Порджеса «Саймон Флэгг и дьявол» мне впервые попался на глаза году в девяностом, в очень хорошем сборнике рассказов «Стрела времени». Не сочтите за ностальгию, но в те времена плохой фантастики почти не было. Потому и читали все подряд. Рассказ издавали в СССР и раньше, впервые он появился в 1965 году. Потом его печатал журнал «Квант». Но самый правильный сборник, в котором он выходил, был полностью посвящен математике и назывался «Трудная задача». До меня он дошел только в 2008 году, когда я уже окончательно перешел на электронные книги. Вообще, сборник просто бесподобный. Там был рассказ Хайнлайна «Дом, который построил Тил» про дом-тессеракт, складывавшийся в четвертом измерении. Были два рассказа Мартина Гарднера о профессоре Сляпенарском, «Нульсторонний профессор» и «Остров пяти красок». Первый из них мне попадался еще в «Науке и жизни». Там же, кстати, я впервые прочел «Лист Мёбиуса» А.Дейча о поезде метро, пропавшем после запуска новой линии, изменившей топологию маршрутов. Этот рассказ тоже вошел в антологию. Еще там были «Выборы» и отличное «Чувство силы» Азимова, «День статистика» Джеймса Блиша. В общем, сплошные шедевры.

Впрочем, я-то собирался сегодня писать не об этом сборнике, а именно о рассказе Порджеса. Вчера и с изумлением узнал, что по этому рассказу снят фильм! Правда, короткометражный, но очень недурственный. Между прочим, дьявола играет Кайдановский. А математика — В.Шестаков. Очень хорошо играет. Смотрите и наслаждайтесь: Математик и черт (1972).

А заодно вот еще подборка фильмов, связанных с математикой. Я фильмы редко смотрю, но в этой подборке нашел несколько виденных. Правда, добрую половину из них смотреть и не стоит...

Великий поход династронавтов. Хаим Оливер

Перечитал детскую книжку болгарского писателя Хаима Оливера (он больше известен как фантаст, автор повести «Энерган-22»). Очень весело, увлекательно, в чем-то познавательно (много ли мы вообще знаем о Болгарии?) и в лучших традициях советской детской литературы.

Детская компания, называющая себя федерацией династронавтов (динамичных астронавтов), появилась, когда объединились Общество астронавтов и Отряд динамичных. Было это еще в предыдущей книге, которая называлась «Федерацията на династронавтите». Увы, на русский язык она переведена не была, потому и привожу название по-болгарски. Возглавлял Федерацию Полковник Димчо.

Больше всего на свете Димчо любит читать. Он читает утром, днём и вечером, за завтраком, обедом и ужином. Читает, даже когда делает уроки. Читает всё, что попадётся под руку: детские сказки, взрослые газеты, романы, которые приносит из библиотеки мама, и научные труды, которые пишет в институте папа… Димчо обожает рыться в папиных книжках и журналах, разглядывать непонятные чертежи и схемы, рисунки и фотографии, на которых изображены люди в белых халатах на фоне всевозможных пробирок, колб и аппаратов. Димчо твердо знает: когда он вырастет, он будет астрофизиком. Пока что он учится в пятом классе одной из школ Софии, так же как большинство его соратников: Наско Некалка, славящийся своим умением рисовать и знанием боксёрских приёмов; поклонница классической музыки, в прошлом комиссар Отряда динамичных Вихра; журналист и радиотехник Рони Дакалка; Саша Кобальтовый Кулак, ещё не решивший, кем он станет, футболистом, офицером ракетных войск или исследователем Северного полюса. Игорёк младше их, он ещё только в третьем классе и принят лишь в кандидаты в династронавты, так же как первоклашки Кынчо, сын участкового милиционера сержанта Марко, и Фанни, чей папа, режиссёр Антон Антонов, работает не где-нибудь, а на телестудии.

Не обошлось без романтической истории. Димчо и Вихра друг другу симпатичны, но их останавливает Вихрин «заветный листок, куда с недавнего времени заносила достоинства, которыми должен обладать тот, кого она полюбит. Пока что у неё набралось только двадцать два пункта, но список пополнялся с каждым днём. Последними по времени пунктами были следующие: № 20 — чтобы он больше всего на свете любил Брамса; № 21 — чтобы ростом был не меньше метра восьмидесяти; № 22 — чтобы совершил путешествие по фьордам…»

Все про Электроника. Евгений Серафимович Велтистов

Ну, вот так у меня сложилось, что я в детстве книги про Электроника не читал, только фильм видел. И фильм-то ведь неплохой. Я на днях не без удовольствия посмотрел его еще раз. Я знал, что существует книга, хотел ее почитать, но так нигде и не нашел. А теперь вот на склоне лет руки, наконец-то, дошли, и черт меня побери, какая жалость, что руки мои были коротки столько лет :( Я прочитал сборник из четырех повестей: «Электроник – мальчик из чемодана», «Рэсси – неуловимый друг», «Победитель невозможного» и «Новые приключения Электроника». Они очень разные. Очень. А от фильма они отличаются еще сильнее, чем друг от друга.

В первой книге, на которой и основан сценарий фильма, главный герой Сергей Сыроежкин ничем не примечателен, кроме плохих отметок. Живет он где-то в семидесятые годы. Вернее, в те семидесятые, какими они виделись из шестидесятых, то есть где-то совсем чуть-чуть в будущем. Отличия совсем небольшие — ну, по телефону можно задать любые вопросы справочному автомату, ну, учится Сережа не в обычной школе, а в школе юных кибернетиков. Кстати, непонятно, что такой ленивый двоечник делает в такой замечательной школе. А в остальном все, как обычно.

События второй книга тоже отчасти попали в фильм, именно оттуда взята история с похищением Электроника, но похитителями оказались совсем не те люди, что в фильме, и задумали они все с совсем другими целями. Но главное то, что это уже не ближнее будущее. Здесь люди уже вышли в космос и осваивают подводный мир, живут на орбитальных станциях и в подводных домах. А Сыроежкин, между прочим, из непедагогичного лентяя превращается в энергичного, любознательного и симпатичного школьника из будущего.

Комедианты. Наш человек в Гаване. Грэм Грин

Лет десять назад я прочитал «Тихого американца» Грэма Грина и зауважал автора. Теперь я, наконец-то, получил повод уважать его еще больше. Как многие читатели, я недолюбливаю экранизации и спектакли, поставленные по книгам, но «Комедианты» мне попались впервые в виде радиопостановки, а «Наш человек в Гаване» — в виде фильма, снятого еще в 1959 году. И то, и другое было великолепно.

«Комедианты» — страшная история, происходящая на Гаити во времена тамошнего жуткого диктатора «Папы Дока» Дювалье. Эту историю рассказывает некий Браун, волей судьбы ставший хозяином гостиницы в Порт-о-Пренсе, в которой уже некому жить. Он пытался продать гостиницу, но неудачно, и теперь возвращается на Гаити из США. С ним на корабле плывут симпатяга майор Джонс, трепло и прохиндей, собирающийся открыть какое-то дело на Гаити, и семейная пара Смитов из США. Мистер Смит много лет назад пытался участвовать в выборах президента США от Американской Вегетарианской партии (звучит смешно, но она действительно существовала с 1948 по 1964 год). Жена до сих пор зовет его кандидатом в президенты. Смит старомоден, смешон и в лучшем смысле этого слова благороден — он противник всякого насилия и неравенства, причем противник деятельный. Дон Кихот по-американски. И вот вся эта компания попадает на Гаити. Тут надо вспомнить, что из себя представляла тогда эта страна и ее «президент». (кстати, я нашел интересную подборку фотографий, сделанных на Гаити в те годы).

В 1960 году население Гаити составляло около 3.6 миллиона человек. Из них примерно 40-60 тысяч были убиты за время правления Дювалье и его сына, то есть примерно 1.5% или каждый семидесятый. Еще примерно 300 тысяч бежали из страны. «Папа Док» опирался не на армию, как это принято в Южной Америке, и даже не на госбезопасность, а на так называемых добровольцев государственной безопасности. Этих добровольцев еще называли именем гаитянского сказочного персонажа, «Дядюшки с мешком», который ловил непослушных детей, сажал в мешок и съедал. «Дядюшка» по-французски Tonton, а мешок — macoute. Выходит «тонтон-макут». Сам Дювалье с удовольствием использовал религиозность необразованных гаитян, выдавая себя то за сына девы Марии, то за повелителя мертвых барона Субботу. Тонтон-макуты от него не отставали, изображая из себя зомби. Они преследовали оппозиционеров, как реальных, так и мнимых, и тех, кто не выплачивал им требуемый выкуп за свою безопасность. Жертв рубили своими фирменными мачете, забивали камнями или просто сжигали. Естественно, политические партии были запрещены, газеты закрыты, профсоюзы распущены. Пользуясь помощью США, которые при помощи Дювалье боролись с влиянием коммунизма в Латинской Америке, Дювалье дожил до тихой уютной смерти в 1971 году, передав власть своему сыну.

Вот туда-то и приезжают Браун, Джонс и Смиты. Смит хочет открыть вегетарианский центр, но у него тут же принимаются вымогать взятки. Джонса сначала сажают в каталажку, но он быстро оттуда выбирается и затевает опасный бизнес с местным правительством, а в конце концов вынужден бежать. А Брауну просто некуда деваться, у него гостиница висит на шее. Вокруг происходят жуткие вещи, а главные герои вынуждены в них ввязаться и внезапно в них раскрываются совершенно неожиданные стороны.

«Наш человек в Гаване» — совершенно другой жанр. Правда, опять-таки действие происходит в Карибском море, на Кубе, где правит другой диктатор, Батиста. Напомню, что Грэм Грин очень уважал Фиделя Кастро, они даже встречались на съемках этого фильма. Главный герой — англичанин Уормолд, не очень удачливый торговец пылесосами. Он души не чает в своей юной красавице дочери, но ему не хватает денег на ее капризы. И тут очень удачно подворачивается странный человек, который предлагает Уормолду поработать на родную британскую разведку за хорошее вознаграждение. На вознаграждение Уормолд соглашается и с энтузиазмом берется за вербовку агентов и добычу информации. Вот только как это делается? Кандидаты в агенты от него отшатываются, где брать секретную информацию, непонятно. У него опускаются руки, но тут его старый товарищ подбрасывает ценную мысль:

— Счастливый вы человек, мистер Уормолд. Такую информацию давать легче всего.

— Почему?

— Если она очень уж секретная, о ней знаете вы один, и все, что от вас требуется, мистер Уормолд, — это капелька воображения.

— Они хотят, чтобы я вербовал агентов. Скажите, Гассельбахер, как вербуют агентов?

— Их тоже можно придумать, мистер Уормолд. Берите у них деньги, но не давайте им ничего взамен. Лгите, но не связывайте себе рук. Они не заслуживают правды.

— Кто «они»?

— Королевства, республики, словом, державы.

— Но я беру у них деньги.

— У них нет других денег, кроме тех, которые они отнимают у таких людей, как мы с вами.

Вот тут, как в старом анекдоте, «карта мне и попёрла». Уормолд придумывает себе ценных агентов: пилота-алкоголика, танцовщицу-любовницу министра, инженера, профессора... С секретной информацией сложнее, но однажды ему приходит в голову гениальная мысль и он изобретает загадочные военные постройки колоссальных размеров. И все бы ничего, но однажды он узнает, что в автокатастрофе погиб какой-то пилот-алкоголик, что на инженера, которого он якобы завербовал, совершено покушение. И вообще, как-то все вокруг странно и уже даже не так смешно, как было в начале. Поэтому и мораль всей истории невеселая, хотя, признаться, и не такая уж плохая:

Плевать мне на людей, верных тем, кто им платит… Не думаю, чтобы даже моя страна заслуживала верности. В наших жилах смешано слишком много разной крови, но если мы любим, в сердце у нас — только один человек, правда? Разве на свете творилось бы столько гадостей, если бы мы были верны тому, что любим, а не каким-то странам?

Так вот, «Комедиантов» я сначала прослушал в виде спектакля. Главную роль там играет Олег Борисов, играет совершенно потрясающе, и спектакль произвел на меня очень большое впечатление. Потом я посмотрел фильм и был немного разочарован. Наконец, я прочел книгу. Она лучше фильма, но мне показалось, что в ней по сравнению со спектаклем немного скомкан финал. Но все-таки книга очень достойная. С «Нашим человеком в Гаване» та же история, я сначала посмотрел фильм, потом прочел книгу. И то, и другое просто замечательно — весело, грустно и жизнеутверждающе.

Девочка и птицелет. Владимир Киселев; Милый Эп. Геннадий Михасенко

Перечитал две книги о подростках. Обе книги я читал еще в школе, обе книги мне очень нравятся. Но если меня спросят, что в них хорошего, я не отвечу. Хуже того, я не смогу объяснить, о чем они. Ну, школа. Ну, школьники. Плюс родители. Одноклассники разных размеров и характеров. Не менее разнообразные уличные знакомства. Все о чем-то размышляют, выслушивают друг друга, делают выводы. Потом что-то у них происходит такое взрослое, что им приходится немножко подрасти. После этого они снова размышляют, выслушивают друг друга и делают выводы. Но размышляют уже чуть иначе и выводы делают чуть другие, потому что повзрослели. В общем, больше-то там ничего и нет. Может, именно этим они мне и нравятся?

В «Девочке и птицелете» живет и учится компания школьных друзей-семиклассников, у которых есть мечта. Они любят химию и мечтают создать искусственную мышцу, чтобы можно было построить птицелет, летательный аппарат с машущими крыльями. Момент взросления наступает у них тогда, когда у их одноклассника погибает отец. Причем есть серьезные основания считать, что его убили. А главные герои из числа тех школьников, которые не могут пройти мимо, которые твердо верят в то, что справедливость существует и в то, что они сами могут ее восстановить. У этой книги замечательный эпиграф: «Все, что происходит с человеком после четырнадцати лет, не имеет большого значения». Спорно, максималистично, но сразу настраивает на чтение :). Это та книга, из которой я узнал, что кошки с разноцветными глазами глухие, что сахар может гореть, если добавить правильный катализатор и, самое главное, что ледяные дорожки в Киеве называют сколзанками. Еще одна хорошая цитата: «Взрослых все-таки нужно жалеть. Ведь, как правило, они умирают раньше нас. Поэтому не следует придираться к их ошибкам и, проще говоря, не стоит выходить из себя, если видишь, что слова у них расходятся с делом».

«Милый Эп» — о восьмиклассниках. Я читал эту повесть в «Юности» за 1974 год. Читал, правда, несколькими годами позже. Лет через 8-10. Наверное, поэтому упоминание о Томе Джонсе и песне «Лайла» (точнее, конечно, «Дилайла») мне ничего не говорило — к тому времени о Джонсе уже чуток подзабыли. Но я запомнил. А потом услышал эту песню, заобожал Тома Джонса и до сих пор очень его люблю. Значит, повесть читал уже не зря. Еще один момент — отличные иллюстрации. Художник, если я правильно вычислил, Б. Жутовский. Если попросту, то книжка про любовь. Про первую. Но взаимную. Наверное, фантастика, только ненаучная. Главный герой с редким именем и не менее редкой фамилией, Аскольд Эпов (не поверите, но его лучшего друга зовут Август :)) сам не желая того, будучи в состоянии переходного возраста, оскорбил учительницу. Но поскольку он все-таки главный герой, он должен быть умнее обычного восьмиклассника, и он идет к ней извиняться. Дома застает ее младшую сестру и... И тут он влюбился. Уж не знаю, то ли на эту любовь приходится его момент взросления, то ли на ту историю с учительницей, то ли на уголовное дело, которое завели на отца Аскольда, но и он тоже потихоньку взрослеет. Это сказывается и на его отношениях с одноклассниками, да и вообще на жизни класса. Взрослеет-то не он один.

Много общего у этих повестей. Я люблю обе, но сильно сомневаюсь, стоят ли они того. И там, и там главные герои — умные, добрые дети, старающиеся стать умнее и добрее. Они приходят в школу и могут поговорить с одноклассниками о своих переживаниях. Вы можете представить себе одноклассников, с которыми можно поделиться переживаниями? С которыми можно было бы размышлять, выслушивать друг друга и сделать выводы? Я вот никак не пойму, это мне не повезло и класс попался не такой? Или мне не повезло в том, что класс был нормальный, а я, весь такой асоциальный, просто сидел в своей хате с краю с окнами в лес? Или все-таки товарищи детские писатели у нас сплошные сказочники и рассказывают нам сказочки про умных и добрых школьников? А с другой стороны, какая разница — пусть себе рассказывают. В конце концов, я сам только что говорил, что верить в книжку или нет, это выбор каждого читателя. В этих школьников поверить, может, и труднее, чем в идиотов из современных фильмов, но куда приятнее. А Том Джонс все еще поет Дилайлу.

PS: Очень удивился, узнав, что по обеим книгам были сняты фильмы. В 1968 году по повести Киселева сняли «Переходный возраст», а в 1991 (!) — «Милый Эп» по книге Михасенко. Причем во втором случае, естественно, пришлось адаптировать текст к новым реалиям. Боюсь смотреть...

Марсианин. Энди Вейр

Вообще-то, он не совсем Вейр. Наверное, правильнее было бы Уир, как в Википедии, но можно встретить и написание Вейер. Ну, да ладно. Говорят, автор просто выложил книжку на свой сайт и она там лежала, пока кто-то не попросил выложить ее на Амазон для удобства. Через несколько месяцев книга стала бестселлером. Об ней уже написано немало хвалебных отзывов. Радует, что отзывы заслуженные. Автор хорош, главный герой хорош и книга хороша. Сюжет, наверное, уже знают все, даже еще не успевшие прочитать, поэтому очень коротко. Третья экспедиция на Марс должна прожить там месяц. Но начинается неожиданно сильная буря, и экспедиция эвакуируется через неделю. К сожалению, один из астронавтов, Марк Уотни, во время эвакуации погибает. Экспедиция улетает на Землю, а погибший внезапно обнаруживает, что он еще жив и находится на Марсе совсем один. На его счастье, он оказывается по профессии инженером. Остальная часть книги — Песнь об Инженере, Думающем и Знающем. Из нее можно узнать множество увлекательных вещей — КПД солнечных батарей, температуру воздуха на Марсе, сколько нужно воды и кислорода человеку в день, сколько калорий в картофелине, насколько низкая температура может препятствовать работе электроники. Еще можно научиться легко и непринужденно рассчитывать все, что только можно измерить. Вот образец такого расчета:

Скафандр рассчитан на восемь часов использования. Для этого требуется 250 миллилитров жидкого кислорода. Из соображений безопасности емкость скафандра составляет целый литр O₂. Но это только половина истории. Оставшуюся часть воздуха составляет азот. Его предназначение — создавать давление. Когда скафандр протекает, он подкачивается азотом. Всего в баллонах скафандра хранится два литра жидкого N₂.

Предположим, объем шлюза составляет два кубических метра. Надутый скафандр, вероятно, занимает половину. Требуется минута, чтобы добавить 0,2 атмосферы к 1 кубическому метру. Это 285 грамм воздуха (уж поверьте мне). Плотность воздуха в баллонах составляет около 1 грамма на кубический сантиметр, а значит, я только что потерял 285 миллилитров.

Изначальный суммарный объем в трех баллонах составлял 3000 миллилитров. Значительная его часть ушла на поддержание давления в дырявом шлюзе. Кроме того, мое дыхание превратило часть кислорода в диоксид углерода, который адсорбировали CO₂-фильтры скафандра.

Согласно датчикам, у меня есть 410 миллилитров кислорода и 738 миллилитров азота. Суммарно это составляет почти 1150 миллилитров. И если разделить это количество на 285 миллилитров в минуту…

Когда я выйду из шлюза, этот скафандр продержится всего четыре минуты.

Если бы такая книжка попалась нам в школе, я думаю, мы бы гораздо легче решали задачи по физике. А помните задачки по химии, которые решали в девятом классе — дано столько-то молей такого вещества и столько-то такого-то, сколько получится третьего? Вот она, золотая классика на Марсе:

Воды на Марсе немного. Имеется лед на полюсах, но до них слишком далеко. Раз мне нужна вода, придется создать ее на пустом месте. К счастью, я знаю верный рецепт. Возьми водород, добавь кислород и подожги.

Будем действовать последовательно. Начнем с кислорода.

У меня достаточно запасов O₂, однако на 250 литров воды их не хватит. Два баллона высокого давления в одном из концов жилого модуля — вот все мои ресурсы (плюс, разумеется, воздух в модуле). Каждый баллон содержит 25 литров жидкого O₂. Модуль будет использовать их лишь в аварийной ситуации — в нем есть оксигенатор, чтобы стабилизировать атмосферу. Баллоны нужны для заправки скафандров и марсоходов.

В любом случае резервного кислорода хватит лишь на 100 литров воды (из 50 литров O₂ получится 100 литров молекул, содержащих по одному атому кислорода). Так я лишусь возможности выбираться наружу и аварийного резерва, не получив притом и половины необходимой мне воды. Даже не обсуждается.

Однако отыскать кислород на Марсе проще, чем вы думаете. Его атмосфера на 95 % состоит из CO₂. А у меня есть агрегат, единственное предназначение которого заключается в высвобождении кислорода из CO₂. Виват, оксигенатор!

Одна проблемка: атмосфера крайне разреженная, ее давление составляет менее одного процента земного. Поэтому ее трудно собрать. Засосать воздух снаружи внутрь практически невозможно. Смысл жилого модуля состоит в том, чтобы это предотвратить. Объемы марсианской атмосферы, проникающие через шлюзы, смехотворны.

Вот тут-то мне и пригодится топливная установка МВА!

Сам МВА мои товарищи забрали несколько недель назад. Однако нижняя его половина осталась. НАСА не любит выводить на орбиту ненужную массу. Посадочный механизм, посадочный трап и топливная установка все еще здесь, на Марсе. Помните, как МВА производит собственное топливо при помощи марсианской атмосферы? Первая стадия заключается в сборе CO₂ в емкость высокого давления. Как только я подсоединю топливную установку к электросети жилого модуля, она до скончания веков будет давать мне пол-литра жидкого CO₂ в час. За десять солов накопится 125 литров CO₂, из которых после пропускания через оксигенатор получится 125 литров O₂.

Этого хватит на 250 литров воды. Следовательно, вопрос с кислородом решен.

Тут надо помнить, что эта книга отличается от «Занимательной физики» тем, что здесь от правильных расчетов зависит жизнь главного героя. Ну, строго говоря, жизнь всех нас зависит от правильных расчетов, но прочувствовать это можно только вжившись в шкуру Марка Уотни.

Если найдутся странные люди, которым этот блестящий литературный стиль не по вкусу, то им могут быть более интересны главы, в которых действие происходит на Земле, где в это время инженеры НАСА ломают головы, пытаясь вытащить беднягу-астронавта с Марса. С другой стороны, даже за сухими выкладками вполне можно разглядеть человеческий характер из числа тех, кого на самом деле берут в космонавты — стойкий, изобретательный, открытый, любопытный и дружелюбный. «Его выбрали для этой миссии отчасти благодаря характеру. Члены экипажа «Ареса» проводят вместе тринадцать месяцев. Социальная совместимость — это ключевой фактор. Марк не только хорошо вписывается в любую социальную группу, он выступает в качестве катализатора, благодаря которому группа работает лучше». Как раз такому человеку и должны принадлежать ключевые, пожалуй, слова этой книги:

Я думаю обо всех людях, которые вместе трудились, чтобы спасти мою несчастную задницу, и у меня ум за разум заходит. Каждый из моих товарищей пожертвовал годом своей жизни, чтобы вернуться за мной. Бесчисленные сотрудники НАСА горбатились день и ночь над модификациями марсохода и МВА. Вся ЛРД прыгнула выше головы, чтобы построить зонд, который взорвался при запуске. А потом, вместо того чтобы сдаться, они построили еще один зонд для «Гермеса». Китайское национальное космическое управление отказалось от проекта, которому по святило долгие годы, чтобы отдать ракету-носитель.

Мое спасение, наверное, стоило сотни миллионов долларов. Ради одного глупого ботаника. И к чему было так напрягаться?

Ладно, я знаю ответ. Отчасти дело в том, что я олицетворяю: прогресс, науку и межпланетное будущее, о котором мы мечтали веками. Однако истинная причина такова: у каждого человека есть преобладающий над прочими инстинкт — помогать другим людям. Иногда в это сложно поверить, но это правда.

Если в горах пропадает путешественник, люди организуют поиски. Если терпит крушение поезд — выстраиваются в очередь, чтобы сдать кровь. Если землетрясение сравнивает с землей город — присылают гуманитарную помощь со всего мира. Это настолько основополагающая черта человека, что ее отражение можно найти во всех без исключения культурах. Да, существуют придурки, которым на все наплевать, но они теряются на фоне людей, для которых другие люди имеют значение. И поэтому за меня болели миллиарды.

Чувствуешь гордость за человечество и вместе с тем смущенную неловкость, потому что это и про тебя тоже :)

Среди отзывов о «Марсианине» мне попадались и разочарованные. Некоторые сообщали о том, что они сочли техническими ошибками и утверждали, что книга неправдоподобна. Тем, кто сообщал, что «в сюжете полно роялей», могу напомнить, что рояли существуют и в реальной жизни. Не верящим в описываемые события скажу, что правдоподобие, как и красота, «is in the eye of the beholder». На самом деле, книга по-настоящему хороша почти по всем параметрам. Настоящий недостаток «Марсианина» — почти полное отсутствие литературного таланта. Автор все-таки тоже инженер. Хуже того, программист. В его оправдание можно только сказать, что и повествование-то идет от лица человека, далекого от литературы, поэтому неуклюжесть слога только добавляет свежести. Так что, я очень доволен. И еще одно. «Марсианин» — успешная книга. Бестселлер, по которому собираются снимать фильм. Очень хочется, чтобы этот жанр наконец-то вернулся. Так не хватало научной фантастики...

PS: собираюсь прочитать еще раз, на английском. Особых неприятностей в переводе не заметил (за исключением того, что Лаборатория реактивного движения лучше известна как JPL, а не какая-то ЛРД), но все-таки это будет правильнее.

UPD: В GooglePlus товарищ порекомендовал еще из новой фантастики: «The Martian, Accelerando и Ready Player One - это пожалуй три лучшие фантастики за последнее время». Я посмотрел, Accelerando, кажется, чем-то похожа на "Город" Клиффорда Саймака шестидесятилетней давности :) Надо почитать, тем более, что она выпущена под свободной лицензией Creative Commons. А Ready Player One, видимо, что-то геймерское.

В круге первом. Александр Исаевич Солженицын

С первых страниц было понятно, что это политический детектив. Идет 1949 год (замечу в скобках, что это был год четырехсотлетия российской криптографической службы — в 1549 году был создан Посольский приказ с Цифирным отделением). Советский дипломат, зная о том, что наша разведка готовится украсть у американцев информацию о создании атомной бомбы, приходит в ужас — советская атомная бомба будет означать, что СССР сможет противостоять Европе и США на равных. Он звонит в посольство США и сообщает фамилию советского агента и где он получит информацию. Их разговор прерывается, осталась его запись, и министерство госбезопасности начинает поиск предателя. У них есть список людей, которые имели доступ к этой информации, но все они люди высокопоставленные, и посадить всех нельзя. Остается только вычислить человека по магнитофонной записи, хотя голос он изменил. Тогда дело передают инженерам и ученым, которые заняты созданием системы шифрования телефонных переговоров. Средства анализа голоса могли бы помочь идентифицировать звонившего, но вот проблема — ученые, которые могли бы это сделать, сами сидят в тюрьме... Кое-кто из них, несмотря на то, что их жизнь изуродована Советами, остается правоверным коммунистом и очень хотел бы помочь. Другие не прочь заработать таким образом досрочное освобождение. Но большинство совершенно не горит желанием помогать МГБ. И тут начинается прекрасный психологический триллер. Они сидят не совсем в тюрьме, а в шарашке. Это еще не ад ГУЛАГа, это всего лишь круг первый, самый безобидный. Здесь тяжело, но жить можно. Но если они откажутся выдать дипломата, звонившего в посольство, им грозит этапирование в сам ГУЛАГ, и кто знает, вернутся ли они оттуда. Надо принимать решение.

В романе замечательные персонажи, настолько колоритные, что невозможно поверить в то, что почти у каждого был живой прототип: у Нержина — сам Солженицын, у Рубина, Сологдина, профессора Челнова, Прянчикова, даже у Симочки, лейтенанта МГБ, пошедшей на должностное преступление, чтобы помочь заключенному Нержину-Солженицыну.

Действие происходит не только в шарашке, в которой сидят ученые, но и среди офицеров МГБ, московской интеллигенции и рабочих и в высших сферах власти. История развивается очень разнообразно, читать не скучно. Специфический язык Солженицына, любящего самые экзотические страницы словаря Даля, ничуть не мешает, текст замечательно легкий и в то же время красочный, разнообразный. Прямо посреди напряженного триллера может уместиться смешной эпизод с судом над князем Игорем Святославичем, пародирующим советский суд, или шикарная байка про визит жены президента Рузвельта в Бутырку. В роман упаковано столько событий, что трудно поверить, что все они умещаются всего в три дня. Очень захватывает совершенно монументальная идеологическая война между двумя закадычными друзьями, Нержиным и Рубиным, относительно социализма. Рубин и в тюрьме остался убежденным коммунистом, и противоречие между его убеждениями и положением очень трагично. Нержин же в компартии и Советском Союзе полностью разочарован. У него еще есть сомнения, но он постепенно от них избавляется, особенно в беседах с дворником Спиридоном, который у Солженицына играет роль этакого мифологического «народа», серого, но мудрого. Солженицын, казалось бы, демонстративно удерживается от вмешательства в спор между Нержиным и Рубиным, но, конечно, сам факт биографичности говорит о его склонности к Нержину.

Пожалуй, сама шарашка в Марфино (вот она, на фотографии) ничуть не менее интересна, чем личности, там работавшие. Дело в том, что история, рассказанная в «Круге первом», во многом документальна, хотя и увидена глазами лишь одного из участников событий, а потому неизбежно предвзята. Да, была такая организация, и даже сейчас она еще есть, только называется теперь Институтом автоматики. Солженицын, будучи математиком, действительно попал туда, потому что в ГУЛАГе образованием не разбрасывались — интеллигент это не только ценный кадр на лесоповале, но еще и почти полтора килограмма мозга, который можно заставить работать (правда, малообразованные гэбешники слабо разбирались в науке, и процесс отбора выглядел анекдотично: — Ты математик? — Да. — Колебательный контур рассчитать можешь? — Разумеется. — В Марфино, к радиотехникам). Там действительно занимались разработкой криптографической защиты телефонной связи, Сталин действительно давал такое поручение. Дело в том, что в СССР тогда не было возможности надежно обезопасить линии государственной связи, особенно дальние, связывавшие Кремль с посольствами в других странах. Работы над защитой речевого сигнала начались еще в двадцатые годы, когда разработали схему шифрования перестановкой мелких фрагментов, на которые делился звуковой сигнал. Эта схема предусматривала предварительную запись сигнала.

Для разговора в реальном времени разработали высокочастотную телефонию (те самые ВЧ, которые часто упоминаются в книжках о войне). Но ВЧ-телефония совершенно не использовала криптографию. Там принцип совершенно прост — обычная модуляция высокочастотной несущей речевым сигналам, поэтому разговор защищался только от самого примитивного подключения к линии. Выделить сигнал из линии можно было самым простым выпрямителем. Что уж говорить о телефонистах, обеспечивающих работу ВЧ, — почти каждый из них имел возможность подслушать разговоры руководства. Нужна была именно криптографичская защита, которой у СССР не было, поэтому правительство закупило немецкие телефонные скремблеры фирмы Siemens. Такая линия работала, в частности, между Москвой и Берлином, Сталин разговаривал по ней с Гитлером.

В середине тридцатых советские инженеры разработали первые устройства для шифрования ВЧ-связи. Ну, тоже защита была не бог весть какая, но от простого подслушивания защищала. А вот с 1938 года задачей шифрования голоса занялся не кто-нибудь, а сам Владимир Александрович Котельников, тот самый, чьим именем названа теорема Найквиста-Шеннона :) Во время войны его лаборатория разработала «Соболь-II», систему, по которой передавались совершенно секретные документы (в силу особенностей советских пишущих машинок ее часто ошибочно называют «Соболь-П» :)). Говорят, что именно «Соболь» во многом решил исход Курской битвы. «Соболь-II» так и не был взломан иностранными разведками, поэтому его сигналы они глушили, даже не пытаясь перехватывать.

Вообще, работа советских криптографов сильно недооценена. История взлома немецкой «Энигмы» известна чуть ли не любому школьнику, благо про нее и фильмы сняты, и книги написаны. А вот отзыв самого Гитлера о наших криптографах известен мало: «Эти проклятые русские шифровальные машины, мы никак не можем их расколоть!» Как говорил маршал Василевский, «Ни одно донесение о готовящихся военно-стратегических операциях нашей армии не стало достоянием фашистских разведок».

Короче говоря, история советской криптографии — потрясающая тема, и книга Солженицына могла бы стать советским «Криптономиконом». Тут вам и криптография, и история, и политика, и душевные метания, конечно. Просто блеск. Я читал, не мог оторваться и только жалел, глядя на то, как быстро утончается правая, недочитанная сторона книги. Мне уже казалось, что я нашел книгу, которая встанет на полку рядом с любимыми «Белыми одеждами». Но чем ближе к концу, тем сильнее бросалось в глаза, что книга превращается в сатирическое обличительство, что вместо реальных и потому страшноватых эмгебешников появляются полуанекдотические персонажи, вроде парторга Степанова, а вместо живых зэков — преувеличенно трагичные фигуры, вроде Герасимовича. Да и описывая Сталина, Солженицын несколько теряет объективность. Сталин у него — чуть ли не мелкий авантюрист, которому в жизни долго не везло, пока он по чистой случайности не прибился к большевикам и не полез в их партии на самый верх, уверенно, по головам. И вот теперь, в сорок девятом, он — вождь Советского Союза. Но все равно такой же мелкий прощелыга, глуповатый, надутый, уверенный в своих мнимых достоинствах, настолько ничтожный, что даже не смешной. Боюсь, что реальный Сталин был несколько страшнее. И даже в описании того, что он хорошо знал, Солженицын тоже поддается необъективности. Тот же Владимир Александрович Котельников находил в описании Марфинской шарашки множество неточностей. Увы, ненависть испортила Солженицына. Написано все равно талантливо и интересно, но рядом с Дудинцевым он стоять не будет.

Наш российский «Криптономикон» все еще ждет своего автора. А тем временем нам остается выискивать в Интернете (слава Пентагону, хотя бы Интернет у нас есть :)) статьи и книги:

Советская шифровальная служба: 1920-40-e — обзорная статья коллектива авторов на сайте Агентура.ru.

Советская шифровальная служба в годы Великой Отечественной войны — доклад Д. Ларина на конференции «Великая Победа 1945 года: взгляд из XXI века», опубликованный в «Известиях Уральского государственного университета» в 2011 году.

«Из истории криптографии в России», первая глава из учебника «Симметричная криптография. Краткий курс» Н. Н. Токаревой, вышедшего в Новосибирске в 2012 году.

Хорошая библиография есть в статье «Гигант радиоинженерной мысли», посвященной В. А. Котельникову.

Отличная книга К. Ф. Калачева «В круге третьем» о той самой Марфинской лаборатории и именно в те годы, когда там сидел Солженицын

Книга доброго человека Льва Зиновьевича Копелева, прототипа Рубина в «Круге первом», «Утоли мои печали» — третий взгляд на то же место и то же время.

PS: В тот же список — Лубянка-Экибастуз. Лагерные записки Дмитрия Панина, который был прототипом Сологдина.

Простая одержимость. Джон Дербишир

Закончим математический месячник на Прочитале книжкой, вышедшей в серии «Элементы», «Простая одержимость: Бернхард Риман и величайшая нерешенная проблема в математике». В названии уже есть небольшая игра слов. Я, может быть, перевел бы его чуть иначе, «Одержимость простотой». Дело в том, что главная проблема книги — простые числа. Точнее, знаменитая гипотеза Римана, которая неизменно включается во все списки самых важных математических проблем. Некоторые великие проблемы математики формулируются обманчиво просто. Например, та самая проблема Гольдбаха, о которой я писал пару недель назад, выглядит так: любое чётное число, большее 2, можно представить в виде суммы двух простых чисел. Ну, Великую теорему Ферма все и так знают: $a^n+b^n=c^n$ не имеет решения в целых числах при $n>2$. С гипотезой Римана все сложнее, ее нельзя даже понять, не погрузившись в полноценную теорию чисел. Звучит она так: Все нетривиальные нули дзета-функции имеют действительную часть, равную $\frac{1}{2}$.

Для того, чтобы разобраться во всех этих словах, приходится начать с азов, и Джон Дербишир делает именно это. Делает талантливо. Он последовательно проходит такие темы, как ряды, пределы, сходимость, простые числа, теорема о распределении простых чисел, функции, логарифмы, производные и интегралы, комплексные числа и действия над ними, функции комплексной переменной, асимптотическое поведение функций (то самое O большое, которое программисты так часто неверно понимают как способ измерения сложности алгоритма), теория групп и операторы, матрицы, теория хаоса, p-адические числа. В общем, он изумительно демонстрирует единство всей математики, начиная со школьной арифметики и заканчивая той математикой, которую не каждому инженеру демонстрируют в институте. А это ведь большая проблема — обычному выпускнику вуза кажется (ну, если считать меня обычным выпускником вуза), что математика состоит из множества никак не связанных областей. Те же ряды никак не связываются в его понимании с матрицами, а комплексные числа сильнее ассоциируются с электротехникой, чем с матанализом. У Дербишира вся математика — одно целое.

Конечно, все темы даны поверхностно, просто чтобы понять, о чем речь. А для удобства усвоения Дербишир придумал отличную структуру своей книги. Математика в основном сконцентрирована в нечетных главах, а в четных он рассказывает об истории математики. Это просто умопомрачительно интересно, читать о жизни знаменитых математиков, об их взаимоотношениях, которые происходят в разных плоскостях — личной, исторической и чисто математической. Хотя Риман не мог встречаться с Эйлером, в математической плоскости они близкие друзья. А еще в четных главах речь заходит об астрономии, наполеоновских войнах, Петре I, латыни, деле Дрейфуса, драных штанах Давида Гильберта, нацизме, квантовой физике.

Словом, из «Простой одержимости» я, пожалуй, впервые в жизни получил представление о математике как едином целом, как об образе мышления, как о невероятном переплетении мыслей людей, живших в разные века в разных странах. Это потрясающе. Большой плюс книги еще в том, что она написана доступно. Сделать самые сложные математические концепции понятными такому лопуху, как я — это надо суметь. А я понял почти все.

Пару глав из «Простой одержимости» можно прочитать на сайте Элементов.

Взрыв генерального штаба. Владислав Крапивин

Как я уже говорил когда-то, я могу перечитывать у Крапивина почти все. Взять первый попавшийся том, раскрыть и читать. Перечитал и «Взрыв генерального штаба», тем более, что книга, как говорится, своевременная. Или вневременная: Империя против инсургентов, пытающихся ввергнуть страну в кровавый хаос. Патриоты против дряхлеющей империи, пытающейся подавить борьбу угнетенных народов за независимость. Юный воспитанник военного училища Империи отправляется куда-то, чтобы передать данные, необходимые для борьбы с инсургентами. По пути он знакомится с лучшим своим другом, который должен сделать примерно то же ради победы над империалистами-угнетателями. Конфузия.

Попалась мне на днях в «Науке и жизни» статья «В толпе человек забывает себя»: Исследователей интересовало, как область мозга, ответственная за размышления о самом себе, будет отвечать на утверждения морального и неморального характера. Анализ данных фМРТ показал, что средняя префронтальная кора активировалась как раз на моральных утверждениях... Однако такая картина наблюдалась только в том случае, если человек играл сам за себя. Если же игра была командной, этот участок коры молчал и на моральных утверждениях тоже. Можно сказать, что работа в команде отключала в мозге систему, отвечающую за осознание моральных принципов... Авторы исследования подчёркивают, что не у всех людей командная игра подавляла активность этического центра коры. Это значит, что некоторые люди более подвержены аморальному влиянию коллектива и более других склонны забывать собственные моральные установки в кругу друзей и единомышленников... В целом же полученные данные подтверждают известное наблюдение, что есть те, которые с большей готовностью идут за большинством, и есть те, которые могут противостоять, если можно так выразиться, обаянию коллективных действий. Однако стоит помнить, что речь не идёт о преднамеренном предательстве собственных убеждений – они просто исчезают.

В последнее время много слышу о социобиологии Эдварда Уилсона, в которой принципы человеческого поведения и даже морали выводятся из законов природы и принципов эволюции. Ну, вот, как в этом исследовании, примерно. Вроде бы, все логично, в биологии есть свои законы, и нарушать их так же невозможно, как законы физики. А мне, знаете ли, всегда были интересны истории о том, как человек силой разума выходит за правила, установленные природой. «Взрыв генерального штаба» как раз о таком случае. О двух детях-титанах духа, сумевших плюнуть на интересы своих родин ради дружбы. А потому что, если родина требует, чтобы ты ради нее отключил свою среднюю префронтальную кору, то, похоже, за родину себя выдает кто-то другой.

Франкенштейн, или Современный Прометей. Мэри Шелли

Пока я читал «Франкенштейна», я хотел так о многом написать, но пробежавшись бегло по нескольким статьям, я решил, что о нем все уже написано. Совершенно не нужно, мне кажется, разъяснять, что Франкенштейн это не монстр, а его создатель, что книга не имеет отношения к ужастикам и тому подобное. Нет смысла рассказывать в очередной раз о том, что фильмы имеют очень мало общего с книгой. Можно подумать, это первая книга, изуродованная киношниками. Нет смысла еще раз восхищаться тем, как девятнадцатилетняя девушка смогла, лет на пятьдесят опередив свое время, написать книгу, которая положила начало целому жанру научной фантастики. Тем более бессмысленно повторяться, убеждая торопливую молодежь, что длинные старомодные обороты вовсе не скучны, а несут аромат эпохи. Словом, не буду я на этот раз писать долго и нудно. Скажу коротко, роман прелестный. Умный, талантливый и до сих пор не теряющий привлекательности, написанный красочным и мощным языком, с мастерски выстроенной композицией. Если коротко, то это книга о том, что мы в ответе за тех, кого приручили. Говорите, это уже было в другой книге? Вообще-то, ее написали позже «Франкенштейна», но ладно. Тогда о том, что от многой мудрости много скорби, и умножающий знанье умножает печаль. Это тоже уже было? Ну, тогда и о том, и о другом вместе. А еще о том, что ненависть порождает ненависть, доброе слово и монстру приятно, и не судите по одежке. Ну, да, я не Экклезиаст, красиво формулировать не умею. Поэтому лучше скажу об этой книжке то, чего еще никто не говорил (вроде бы).

Вот скажите, а почему второе название книги — «Современный Прометей»? При чем тут Прометей? У нас Прометей в первую очередь ассоциируется с бескорыстным служением человечеству. Можно, конечно, придумать, что, мол, Франкенштейн стремился принести познание, но как-то это не очень вяжется с книгой. Умные люди пишут диссертации о том, что по одной из версий греческого мифа Прометей создал людей, и поэтому Виктор Франкенштейн, создавший своего монстра, тоже оказывается своеобразным создателем человека. Но мне и эта версия кажется надуманной. Во-первых, в силу своей прямолинейности, а во-вторых, потому что у меня имя героя Прометея никак не хочет ужиться с безвольным Франкенштейном. Не верю я, что Прометеем Мэри Шелли назвала творца. Дело, как мне кажется, обстоит прямо противоположным образом. Франкенштейн — создатель, отчасти бог. А вот его безымянное творение, прошедшее путь от бессмысленного создания до мыслящего существа, и потому восставшее против своего творца — вот это настоящий Прометей. Тем более, что имя Прометея означает что-то вроде «тот, кто сначала мыслит». А мыслит в этой книге кто угодно, но только не творец. Впрочем, богам свойственно быть безмозглыми, вспомните хоть Зевса, хоть Одина. Не потому ли настоящий человек, даже если он монстр, не может с ними мириться?

Рассказе о пешем путешествии по России... Джон Кокрен. Часть 2

Часть первая была тут: Рассказ о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Джон Кокрен.

Итак, Джон Дандас Кокрен отправился в путь из Лондона, переправился в Дьепп и начал путешествие из Франции (Испанию и Францию он прошел пешком еще раньше). Руан и Париж показались ему скучными (возможно, из-за недостатка средств, предполагает он). Германия была негостеприимной и неухоженной. Перейдя границу Российской империи, Кокрен не сразу увидел перемены, Прибалтика была чем-то похожа на Германию. И только добравшись до Петербурга, он видит, наконец, что приехал в другую страну.

Во время моего трехнедельного пребывания в Петербурге я был очень гостеприимно принят несколькими британскими купцами. Я проводил свободное время, гуляя по столице и осматривая ее чудеса, и хотя я опускаю их описание, как задачу, превосходящую мои способности, я должен сказать, что ни один город не сравнится с Петербургом по внешнему великолепию. Большие, прямые, параллельные улицы, богатые общественные здания в разных архитектурных стилях, многочисленные императорские и частные дворцы, отличные мостовые для повозок и пешеходов, несколько прекрасных каналов, проходящих по всему городу и по которым перевозят грузы, причиняющие неудобство на дорогах, совершенная чистота во всех отношениях, колоссальное количество церквей и, наконец, прекрасная река, омывающая лучшие причалы в Европе.

Из Петербурга он отправился через Новгород, Тверь, Москву и Владимир в Нижний Новгород. По дороге его впечатлила жизнь крестьян:

Состояние крестьянства здесь намного превосходит состояние того же класса в Ирландии. В России продовольствие изобильно, качественно и дешево, тогда как в Ирландии оно скудно, плохо и дорого, поскольку лучшая его часть вывозится из страны, а в России местные условия делают экспорт не стоящим усилий.

Хотя, конечно, «это правда, что среди природных богатств крестьянин получает очень маленькое вознаграждение за очень тяжелый труд».

Сравнение с Ирландией он завершает с юмором:

Упомянув Ирландию в сравнении с Россией, я должен заметить, что обе страны вполне могут посоперничать друг с другом в древней и дикой добродетели гостеприимства.

От встреченных иностранцев он тоже слышит множество положительных отзывов о стране и ее обитателях. Один француз, оставшийся в России после Бородинской битвы, стал учителем и особенно отмечал талантливость русских в учении, «как в качестве учеников, так и учителей».

Из этнографических наблюдений повеселило это: В России могут сделать все, что угодно, если приказ сопровождается всемогущим «kacknee bouid», которое буквально означает «как-нибудь», но обычно используется в смысле «надо сделать».

Москву Кокрен называет «великолепной и богатой, гротескной и нелепой, величественной и неприглядной».

В Торжке он навестил очаровательную юную вдову, сестру капитана Василия Михайловича Головнина. Надо заметить, что Кокрен, будучи морским офицером, был прекрасно осведомлен о путешестиях русских моряков вообще, и о путешествии бедняги Головнина в Японию в частности. Впрочем, книга Головнина была издана на многих языках еще в 1816 году, так что Кокрен вполне мог ее читать. Словом, вдова оказалась настолько мила, что путешествие Кокрена вполне могло закончиться в Торжке. К счастью, не кончилось.

Из Нижнего Новгорода он отправился в Казань, Пермь, Красноуфимск, Екатеринбург и Тобольск. В Красноуфимске его даже встречала делегация местных жителей, которые просили его задержаться у них на пару дней, чтобы они могли устроить обед в честь первого английского путешественника в их городе.

Перевалив через Урал, Кокрен сразу обратил внимание на разницу с Европейской частью России:

Достигнув азиатского склона Уральских гор, я не мог не заметить, что обитатели деревень здесь значительно воспитаннее, гостеприимнее и даже чище одеты. И ни в коем случае они не соглашались принять плату за пищу, которую я у них приобретал. Стоило войти в дом (коттедж, называет его Кокрен. DM), как передо мной без всякой просьбы ставили тарелку щей, мясо, молоко и хлеб. И никакие мои мольбы не могли заставить хозяев принять плату сверх трубки табака или стакана водки. Словом, чтобы более не беспокоить местных жителей, я был вынужден передать мой отощавший кошелек на попечение моего заплечного мешка, отказавшись от пошлого и антиобщественного обычая платить за еду.

Но даже в Сибири попадались, конечно, и очень бедные русские деревни. По меткому замечанию Кокрена, «русская леность побеждает даже самые благоприятные условия для труда». Иногда он пишет что-то вроде: «Деревни здесь были многочисленны, но жалки до крайности, кроме тех, что были населены татарами». Посетив военную школу в Иркутске, Кокрен говорит: «Поистине достойно сожаления, что в России процветает так мало того, что не имеет касательства к военным делам». Впрочем, с военными тоже все непросто. Говоря об одной из крепостей, Кокрен цитирует некоего Георгия: «Попытка штурма такой крепости была бы в высшей степени опасна, поскольку любой, взобравшийся на мощную деревянную стену, рисковал тут же рухнуть наземь вместе с ее обломками».

Мне, как лингвисту-любителю, было любопытно узнать, каким образом путешественник осваивал незнакомый язык:

Я уже знал, что «kchorosho» по-русски означает «хорошо», но еще не знал, что «плохо» будет «kchudo». Мой хозяин был человеком прямолинейным и рассуждал о том, что неправильно и неприлично путешествовать так, как я. Понять его я не мог, поэтому уже собирался уходить, но он настаивал на том, что я должен остаться, пока не пойму, что значит «kchudo». Моя непроходимая тупость воздвигла между нами стену непонимания, но она была разрушена легким ударом по моей щеке, сопровождаемым словом «kchudo» и поцелуем в другую щеку со словом «kchorosho».

К сожалению, далеко в изучении русского языка он так и не продвинулся, поэтому рекомендовать эту методу не могу. Сам Кокрен посмеивался над своей неспособностью выучить русский:

Вот образец моего глубокого понимания русского языка. Прибыв в деревню, я спросил, как она называется, и, как это часто бывает, она носила имя «Malaya Derevenya», что я немедленно перевел как «маленький доход» (little revenue). В данном случае имя было очень подходящим, поскольку деревня явно не могла оказать серьезную помощь финансам империи. Однако, частота, с которой мне попадались населенные пункты с таким названием, заставила меня заподозрить ошибку в переводе, что вскорости и подтвердилось, а я был пристыжен. Впрочем, я оказался в не такой уж плохой компании вместе с доктором Кларком, который, путешествуя по России, удивлялся тому, как петляет река Протока, которую он раз за разом вынужден был пересекать.

Поэтому гораздо чаще ему доводилось разговаривать на английском и особенно французском языках. Французский, как он выяснил, понимали везде, даже в самых глухих и заброшенных сибирских гарнизонах.

Довелось Кокрену, конечно, сталкиваться и с коррупцией. Впрочем, он уточняет: «Чтобы не быть неправильно понятым, считаю нужным и справедливым сказать моим читателям, что хотя взяточничество и коррупция существуют в России, я не думаю, что они превышают то, что мы видим в так называемых более цивилизованных странах. Продажность уважают во всех уголках света».

На Урале и уровень жизни не тот, что в Европе. Крепостные рабочие, работающие у богатого хозяина, могу получать очень неплохие деньги. Скажем, на екатеринбургских заводах Яковлева, по словам Кокрена, бригадир (overseer) получает до двух тысяч фунтов в год!

Для меня было неожиданностью, что о раскольниках у Кокрена сложилось неприятное впечатление. Их зачастую нахваливают, как образец истинной, но утерянной русской добродетели. Ну, как всегда в таких случаях, правда оказывается менее приятной. Раскольнические правила запрещали предоставлять чужакам пищу, очаг, воду и прочее, и вообще иметь с ними дело. Так они поступили и с Кокреном, отказав ему в помощи. «Они считаются хорошими земледельцами, славятся трезвостью и трудолюбием, не пьют спиртное и не курят табак. Между собой они добры и дружелюбны, прекрасные мужья и отцы. А с остальным миром они обходятся так же, как со мной». Причем это относится не только к тем раскольникам, которых он встретил около Владимира, но и к сибирским: «За рекой Колывань находится романтически выглядящая местность, навеленная дикими раскольниками, которым, видимо, было любопытно узнать, как далеко я смогу пройти без пищи».

Очень понравился Кокрену Тобольск. «Тобольск это не то место, где дозволено оставаться сосланным преступникам, здесь живут только высланные по политическим причинам. А поскольку никакая страна дураков по политическим причинам не высылает, то Тобольск благодаря этому обстоятельству оказывается цивилизованным и высокообразованным городом».

В Сибири он все реже ходит пешком и все чаще вынужден пользоваться лошадями, а потом — оленями и собаками. Кроме того, в этих местах одному путешествовать не с руки, поэтому местные власти часто отправляют с ним какого-нибудь казака, чтобы помогал и обеспечивал безопасность. Чаще всего эти казаки оказались не только бесполезными, но даже вредными попутчиками Кокрену. Во-первых, они были пьяницами и лентяями. Во-вторых, если им не хотелось никуда ехать, они запросто могли делать мелкие пакости, чтобы вынудить путешественника повернуть назад или свернуть в нужную им сторону (обычно это был ближайший кабак). В-третьих, у них были плохие отношения с местными народами, что тоже не помогало поездке:

Казаки демонстрировали свою власть над бедными тунгусами в такой манере, которая причиняла мне такую же боль, как если бы то же насилие причинялось по отношению ко мне. Дух деспотизма, характеризующий казаков — позорен; он гораздо сильнее пугает бедных аборигенов, чем власть генерал-губернатора. Мне кажется, что они черпают свою власть скорее из привычки, чем из закона. Без казаков нельзя обойтись, они — неизбежное зло. Ни один чиновник, будь то хоть сам генерал-губернатор, без их помощи не может ничего — нельзя купить лошадей или еду, нанять людей, отдать приказ, привести в исполнение наказание, отправить курьера, словом, казак в Сибири — это всё, и потому его все боятся.

По дороге из Якутска в Нижнеколымск Кокрен заехал в городок с названием Зашиверск. Его неприятно поразила заброшенность: «Из всех мест, носящих название города, которые я видел, это – самое унылое и безотрадное». Во всем городе тогда было всего восемь жителей. Причиной тому, как я потом выяснил, отчасти была эпидемия оспы за несколько лет до приезда Кокрена, от которой умерли почти все. Еще лет через двадцать последовала еще одна эпидемия и после этого город окончательно опустел. Сейчас от всего города осталась одна деревянная церковь, да и та была перевезена в Новосибирск, где работает памятником. Так что судьбу города Кокрен предвидел точно. «Тот, кто решил или предложил поставить город в этом месте, заслуживает наказания, но, конечно, не настолько сурового, как быть назначенным его градоначальником».

Говоря о положении аборигенов, Кокрен сожалеет о грубости сборщиков налога-ясака:

Он сказал, что размер ясака невелик, а вот способ, которым его собирают, порочен. Дань они охотно заплатили бы императору, но сборщики налогов забирают ее грубой силой, а они терпят это, чтобы избежать придирок и тяжб.

...

Целесообразен ясак или нет, остается под вопросом, возможно, прямое налогообложение товаров, покупаемых якутами и другими аборигенами, было бы выгоднее, но в любом случае нынешняя система крайне подвержена несправедливости и ограблению.

Впрочем, в разговоре с вождем одного из местных племен Кокрен попытался объяснить тому, что его участь не так уж и плоха:

Он был немало удивлен, когда я сказал ему, что он платит не такие уж большие налоги по сравнению с другими странами. Я сказал ему, что в Англии, кроме множества налогов, он еще не имел бы права стрелять уток без разрешения, и даже если бы он стрелял их у себя во дворе, он не мог их съедать. Сочтя, что он мне не поверил, я рассказал ему еще, что у него не было бы права иметь в доме окон больше некоторого числа, а иначе он платил бы еще дополнительный налог. Эти два примера полностью примирили его с его правительством.

О сибиряках и Сибири Кокрен пишет с симпатией:

Что же касается образования и нравов уроженцев Сибири, они определенно равны, если вообще не превосходят нравы жителей европейской части России. Население ее не превышает двух с половиной миллонов человек, половина из которых аборигены, и они разбросаны по стране, из территории которой на каждого из них приходятся личные три квадратные мили. Продукты и одежда тут дешевы, налоги неизвестны, климат здоров — что еще нужно человеку? Я посмотрел в последний раз на восток, полный благодарности за многие знаки уважения и за доброту, полученные из рук этих гостеприимных людей.

Чем-то это напомнило мне фразу из книги канадского писателя Хью Макленнана «Семь рек»: «Здесь живешь как джентльмен. Здесь можно охотиться и ловить рыбу, не выходя из дома. Это счастливая страна». Эти слова были сказаны человеком, поселившимся в Канаде в жалкой хибаре на реке Сент-Джон, ему этого было достаточно для счастья.

На Камчатке Кокрен провел одиннадцать месяцев. Он отлично изучил этот полуостров и оставил подробное описание и тамошних земель, и народов. Он был вхож в самые разные общества, от высшего света и до хижин местных рыбаков. Он слышал много рассказов о знаменитом авантюристе Морице Августе Беньовском, который, будучи сослан на Камчатку, поднял бунт, захватил корабль и отправился на Мадагаскар, чтобы там основать первое в мире справедливое государство пиратов. Кокрен даже встречался с кем-то из тех, кто знал Беньовского. У генерал-губернатора Рикорда он познакомился с его приемной дочерью, камчадалкой Ксенией, и женился на ней. Вместе с ней в 1823 году он отправился в обратный путь в Лондон.

Если выписать самые заметные населенные пункты, через которые проходил Кокрен на своем пути, получится примерно такая цепочка: Дьепп - Руан - Париж - Саарбрюккен - Франкфурт - Лейпциг - Берлин - Данциг - Кенигсберг - Мемель - Митава - Рига - Нарва - Санкт-Петербург - Новгород - Вышний Волочок - Тверь - Москва - Владимир - Павлово - Нижний Новгород - Чебоксары - Казань - Пермь - Красноуфимск - Екатеринбург - Тюмень - Тобольск - Ишим - Омск - Барнаул - Томск - Ачинск - Красноярск - Нижнеудинск - Иркутск - Олекминск - Якутск - Зашиверск - Нижнеколымск - Оймякон - Охотск - Петропавловск-Камчатский. Обратный путь почти повторяет маршрут с запада на восток, за исключением поездки в Нижнеколымск. На обратном пути Кокрен, видимо, уже очень уставший, несколько чаще обращает внимание на грязные гостиницы, вымогательство на почтовых станциях, высокомерие начальства и тому подобное.

Кокрен мне пришелся очень по душе. Очень жаль, что Сперанский, будучи генерал-губернатором Сибири, так презрительно о нем отозвался: «Острота, бродяжничество, упрямство и вместе безрассудное легкомыслие и несвязность предприятий. Он кончит сумасшествием и, по моему мнению, есть уже и теперь помешан». Между прочим, сам Кокрен о Сперанском пишет очень хорошо: «О генерале Сперанском я могу только сказать, что никогда не встречал большего великодушия и добросердечия. В нем есть как доля любезности, так и некоторый дух благородства, который наполняет тех, кто его встречает, трепетом и почтением». Возможно, Сперанский, как человек, мыслящий государственно, пренебрежительно относился к людям, путешествующим из личных соображений, а не по делу, не знаю, но все равно он был несправедлив.

Так вот, Джон Кокрен мне симпатичен. Он положительно умен. У него хорошее чувство юмора, а главное — он и к себе относится с юмором. Он лишен предрассудков. Он, между прочим, хороший профессионал. Кажется, он добр. Во всяком случае, у него есть талант вникать в жизнь других людей и сопереживать им. Словом, это как раз тот случай, когда я горжусь, что мы с капитаном Кокреном работали на одну британскую корону.

PS. И, кстати, о еще одном поводе для гордости за Британию. На обратном пути Кокрен встретил в Москве интересного своего земляка, лейтенанта Холмена. Тот тоже собирался путешествовать по Сибири в одиночку, поэтому его интересовали все детали поездки Кокрена. Необычность замысла Холмена, однако, была в том, что он был слеп. Кстати, скорее всего, это его спутал с Кокреном М. Д. Бутурлин, чьи «Записки» цитировал в своей книге М. П. Алексеев (см. выше «некий эксцентричный и совершенно слепой англичанин Кокрен»). Потом, уже закончив читать дневник Кокрена, я выяснил в Википедии, что Холмен все-таки отправился в Сибирь, проехал изрядную ее часть, но в Иркутске был арестован по подозрению в шпионаже против Российско-Американской компании и выдворен из России. Книгу он тоже издал. Его многие считали странным. Кокрен не понял, зачем слепому ехать в путешествие, а Борис Акунин зло пошутил, назвав его «чудаком, который, будучи совершенно слепым, отправился в кругосветное путешествие и написал книгу о том, что он слышал, обонял и осязал в заморских странах». Зря он так. Холмен, между прочим, был известным ученым-натуралистом, членом Королевского общества и Линнеевского общества, на его труды о флоре Индийского океана ссылался Чарлз Дарвин.

Рассказ о пешем путешествии по России и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке. Джон Кокрен

Продолжая разговор, начатый на днях по поводу «Русских мореплавателей» Лялиной. Разговор получился очень длинный, поэтому я, пожалуй, разделю это статью на две части. Сегодня будет часть первая.

Итак, мы остановились на следующем:

Любопытный момент в путешествии Фердинанда фон Врангеля. Они зимуют в Нижне-Колымске и вдруг, уже зимой, в эту дыру на краю света приезжает англичанин: «...Врангель и его товарищи очень обрадовались, когда в декабре неожиданно прибыл английский пешеход Кокрен, которого привело в эти страны ненасытное любопытство». Чуть позже имя этого первого, наверное, туриста, добравшегося в такую даль, встречается еще раз:

«4 марта лейтенант Матюшкин выехал из Н.-Колымска на двух нартах. Сопровождали его казак-якут, знавший чукотский язык, и англичанин Кокрен. Последний расчитывал отправиться с возвращающимися из Островного чукчами на чукотский мыс, а оттуда в Америку».

Нет, вы представляете? Идет первая четверть девятнадцатого века. Пушкин в Одессе. Наполеон только что умер. Декабристы пока еще только закрывают Союз благоденствия и создают Северное и Южное общества. Александр I начинает закручивать гайки, создается тайная полиция. В Греции начинается восстание Ипсиланти. Неаполь и Сицилия заняты австрийцами. В Южной Америке блистает Боливар. А английский капитан, этакий классический невозмутимый тип с трубкой в зубах, кузен Филеаса Фогга, идет спортивным упругим шагом по Сибири и Чукотке, по местам, по которым и сейчас даже на автомобиле не проедешь. Шел-шел, дошел до конца света, там женился на камчадальской девушке и они вместе отправились домой, в Англию. Просто в голове не умещается. Между прочим, он иногда проходил за один раз 175-180 километров. Я не говорю «за один день», потому что в данном случае он шел 32 часа подряд: «последние тридцать два часа засвидетельствовали мой пешеходный подвиг — дистанцию в 168 верст или 96 миль — впрочем, я уже делал это в Португалии».

Вот что я смог найти о нем в русских источниках:

Джон Дундас Кокрен, офицер флота ее величества королевы Великобритании, рассорился с отцом, порвал с морской службой. Блудный сын и перекати-поле, он наудачу шел пешком из Петербурга по Сибири и Дальнему Востоку. Летом 1821 г. Кокрен очутился в Барнауле, где ему посчастливилось-таки встретить генерал-губернатора Сибири М. М. Сперанского, по чьей протекции он влился в состав экспедиции, шедшей к мысу Дежнева, в перипетиях своего маршрута он женился на сибирячке и вернулся в Англию, где издал книгу о своих скитаниях (1824 г.). Книга Кокрена, попав в Россию, оказалась как нельзя кстати в разгар эпохи романтизма, главный герой которой остро не принимает действительность и бежит от нее, отправляясь путешествовать по миру, подобно байроновскому Чайльд-Гарольду. Последнее, видимо, больше всего и интриговало: оба, и Байрон, и Кокрен, были родом с берегов Туманного Альбиона. Личность этого Кокрена, которого министр внутренних дел В. П. Кочубей метко прозвал «почетным бродягою», не случайно долго занимала русское общество, в частности пушкинский круг: обсуждали изданную им книгу, способ его путешествий, характер и качество сделанных им наблюдений.

В. В. Ведерников. Повседневная жизнь алтайской горной корпорации в воспоминаниях английских путешественников Дж. Кокрена , Ч. Котрэла и Л. Аткинсон

Ведерников явно преувеличивает роль случая и душевных метаний в путешествии Кокрена. Видимо, для пущей романтичности :)

Кохрэн (John Dundas Cochrane) - капитан английского флота, предпринял в 1820 г. "пешеходное" путешествие через Сибирь, которую прошел до Камчатки и обратно, впрочем большую частью не пешком, а пользуясь всеми средствами передвижения - в экипажах, верхом, на оленях, собаках и лодках, которые ему любезно предоставляли бесплатно.

Из Екатеринбурга он направился в Тобольск и через Тюкалинск и Омск в Семипалатинск, Усть-Каменогорск и до китайской границы на р. Иртыше; на обратном пути свернул от Убинской по тракту в Змеиногорск, посетил Колывань и Барнаул и через Томск и Красноярск прибыл в Иркутск, сплыл по Лене в Якутск, затем по Верхоянскому тракту в Средне- и Нижне-Колымск и на р. Анюй, обратно через Верхне-Колымск и Оймекон в Охотск, откуда переправился на Камчатку в Петропавловск; затем проехал по западному берегу полуострова через Большерецк в Тигиль, перевалил через горы в Еловку и Нижне-Камчатск и по р. Камчатке вернулся в Петропавловск; пробыв почти год на Камчатке, он переехал в Охотск, по тракту в Якутск и вверх по Лене в Иркутск, совершил поездку в Забайкалье, в Селенгинск, Нерчинск и Цурухайту на китайской границе, на обратном пути посетил Гуркинский горячий источник и Кяхту, а затем из Иркутска по тракту через Томск, Каинск, Омск, Ишим и Тобольск выехал за Урал.

Двухтомное описание этого путешествия содержит много наблюдений над бытом и нравами населения Сибири, рассказов о встречах и приключениях, но географические сведения очень отрывочны, рельеф охарактеризован слишком бегло и мало определенно, а геологические данные попадаются в виде исключения на очень немногих страницах.

В.А. Обручев, История геологического исследования Сибири. Период второй (1801-1850 годы)

На всех не угодишь. Кому что, а Владимиру Афанасьевичу не хватило геологических наблюдений :)

В начале 20-х годов в России заставил о себе говорить англичанин-путешественник не совсем обычного типа. Это был Джон Кокрен, совершивший "пешеходное" странствие из Петербурга на Камчатку через Сибирь, женившийся на сибирячке и по возвращении в Англию опубликовавший занимательную книгу о своих скитаниях (1824). Личность этого Кокрена, которого В. П. Кочубей метко прозвал "почетным бродягою", долго занимала русское общество, в частности пушкинский круг: обсуждали изданную им книгу, способ его путешествий, характер и качество сделанных им наблюдений {15}.

{15} Джон Кохрен (John Dundas Cochrane, 1780--1825) путешествовал по азиатской и европейской частям России в 1820--1823 гг.; прожил одиннадцать месяцев на Камчатке и здесь в 1822 г. женился. По возвращении в Англию он издал описание своих странствований: "Narrative of a pedestrian journey through Russia and Siberian Tartary, from the frontiers of China to the Frozen Sea and Kamtschatka..." London, 1824. Vols I--И. Ряд последующих изданий этой книги -- в Филадельфии (1824) и Эдинбурге (1824), а также ее переводов на немецкий (Веймар, 1825; Йена, 1825; Вена, 1826), голландский и шведский языки перечислен в каталоге "россики" ГПБ (т. 1, S. Petersbourg, 1873, No 813--823). После выпуска в свет книги о России Кокрен отправился в Америку, где и умер. Этот своеобразный путешественник-"пешеход" долго вызывал интерес и удивление русского общества. в. П. Кочубей подозревал его в шпионстве, что и высказал в одном из писем к М. М. Сперанскому ("В память гр. М. М. Сперанского", СПб., 1872, с. 506), а последний в письме к дочери из Барнаула давал ему следующую характеристику: "Здесь в Барнауле встретил я чудака Кохрана. Острота, бродяжничество, упрямство и вместе безрассудное легкомыслие и несвязность предприятий. Он кончит сумасшествием и, по моему мнению, есть уже и теперь помешан. Совсем неправда, чтоб он путешествовал пешком. Он благополучно нанимает лошадей и едет довольно покойно. Здесь купил даже и повозку; доселе он их переменял; вся особенность состоит только в том, что он один, без слуги, и отпустил себе маленькую рыженькую бородку. Добрый путь! Одна черта в его путешествии. Он был ограблен между Петербургом и Тосною и прошел половину Сибири, не потеряв ни одного волоса и хвалясь везде ласкою и гостеприимством. Я уверен, что пройдет и другую половину столь же покойно и безопасно" ("Письма Сперанского из Сибири к его дочери Елизавете Михайловне". М., 1869, с. 191--192). В книге "Исторические сведения о деятельности графа М. М. Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 год. Собраны В. Вагиным" (т. II. СПб., 1872) приводится много данных о Кокрене из бумаг Сперанского. Здесь находится, например, записка "О путешественнике Кокрене", составленная по донесениям, полученным сибирским ген.-губернатором из Якутска. Кокрен назван здесь "английской службы флота капитаном" и о нем рассказывается, что он в 1820 г. имел "намерение пройти чрез Чукотскую землю" (с. 579--580; 610--611). Здесь же напечатано в английском подлиннике несколько писем Кокрена (1820--1821) к Сперанскому из Якутска, Нижней Колымы и Охотска (с. 601--610).

П. А. Вяземский писал А. И. Тургеневу из Москвы (31 мая 1823 г.): "Сейчас нахожу на столе своем карточку Cochren, славного пешехода, который здесь и, как сказывают, с камчадалкою своею" ("Остафьевский архив", 1899, т. II, с. 327). Много лет спустя, в начале 1830-х годов, посетив Павловск и перелистывая книгу для записи имен посетителей, М. Д. Бутурлин увидел английскую фразу с подписью: "Ксения Кокрен". В своих "Записках" он так вспоминал об этом: "В 1824 году или немного ранее некий эксцентричный и совершенно слепой англичанин Кокрен предпринял пешком путешествие по Сибири, что дало повод в Петербурге считать его шпионом. Он вывез оттуда с собою малолетнюю дочь какого-то дьячка и, возвратись в Англию, поместил ее в одно из тамошних учебных заведений, а по ее совершеннолетии женился на ней и укрепил за ней свое состояние. О дальнейшей ее судьбе не имею сведений, но подпись ее руки в Павловском павильоне свидетельствует о ее посещении России по замужестве" ("Русский архив", 1897, No 7, с. 351). О Кокрене и его жене можно встретить упоминания во многих документах эпохи, например, в "Полном собрании стихотворений" гр. Хвостова (т. II, 1829, с. 219). Заметка о "Narrative of a pedestrian journey..." Кокрена помещена в "Московском телеграфе" (1825, ч. 1, No 1, с. 95); хотя она напечатана без подписи, но, несомненно, принадлежит Н. А. Полевому. В том же и следующем номерах журнала (ч. 1, No 1, с. 53--63; No 2, с. 119--125) напечатано два отрывка из "Описания путешествия пешком через Россию... капитана Кохрена" "Путешествие английского флота капитана Кохрена, пешком, из Петербурга в Камчатку"), с пространными подстрочными примечаниями, вскрывающими обильные ошибки и неточности путешественника, за подписью: "издатель М. Т."). Ср.: В. Г. Березина. Н. А. Полевой в "Московском телеграфе".-- "Уч. зап. ЛГУ", 1954, в. 20, с. 97.

Недавно Кокрена вспомнил современный эстонский писатель и путешественник по Северной Азии Леннарт Мери в своей книге "Мост в белое безмолвие". Рассказывая о своих странствованиях по Арктике, Мери несколько раз вспоминает "Narrative..." Кокрена, цитируя эту книгу и пересказывая из нее целые страницы. Уже в начале своего повествования Мери представляет Кокрена своему читателю (в русском переводе он всегда пишется Кокрен и однажды даже Джон Дунден Кокрен) и приводит запись из дневника (1820) этого странного путешественника, который "шел на Чукотку пешком через Дерпт" и открыл свой дневник, "присев отдохнуть у колодца за Нарвой"; тут же рассказана примечательная встреча с Кокреном дерптских студентов у загородной таверны, во время которой они не сразу дознались, что английский пешеход совершает путешествие из Сарагосы... на Чукотку; далее описаны встречи Кокрена на далеком северо-востоке Азии с русскими путешественниками-мореплавателями -- Врангелем и другом Пушкина Ф. Матюшкиным. См.: Леннарт Мери. Мост в белое безмолвие. Пер. с эст. Веры Рубер. М., "Сов. писатель", 1978. с. 14, 109--112, 195).

М. П. Алексеев. Русско-английские литературные связи. (XVII век -- первая половина XIX века)

Английская Википедия добавляет еще следующую информацию. Капитан королевского флота Джон Дандас Кокрен (14 февраля 1793-1825) — шотландский морской офицер, путешественник и исследователь (в дате рождения Википедия расходится с другими источниками, в которых указывают то 1780, то 1786 год). Незаконный сын шотландского авантюриста Эндрю Кокрена-Джонстона, Джон Дандас Кокрен родился в большой и склонной к авантюрам семье — он был кузеном адмирала Томаса Кокрена, десятого лорда Дандоналда и племянником адмирала сэра Александр Форрестера Инглиса Кокрена. Джон Дандас Кокрен пересек пешком Францию, Испанию, Португалию, Германию, Россию и Азию вплоть до Камчатки, откуда и происходит его прозвище "путешественник-пешеход". После возвращения в Англию в 1820 году Кокрен описал свои путешествия в «Рассказе о пешем путешествии по Росии и Сибирской Татарии к границам Китая, замерзшему морю и Камчатке» в двух томах (Лондон, 1824). В 1822 году Кокрен женился на Ксении Ивановне Логиновой, приемной дочери адмирала Петра Ивановича Рикорда, русского губернатора Камчатки. Овдовев, она вышла замуж за Петра Федоровича Анжу, арктического исследователя и русского адмирала. Джон Дандас Кокрен умер в 1825 году в городе Валенсия в Колумбии, путешествуя по Южной Америке пешком по делам семейного бизнеса.

В той же Википедии есть ссылки на электронное издание дневников Кокрена, подготовленное университетом Торонто (том1, том2). Я их тут же скачал и взялся читать. Скажу сразу, я в восторге. Не столько от книги, пожалуй, сколько от автора. Я назвал его кузеном Филеаса Фогга, но это не совсем верно. Фогга совершенно не интересовала местность, по которой он путешествовал, ему было лишь нужно вовремя вернуться, а Кокрен едет именно из любознательности. При этом он проявляет удивительное для девятнадцатого века понимание того, что при внешней разности культур их могут объединять общие ценности. В России он иной раз попадал в сложные ситуации, но всегда сохранял доброжелательное отношение и интерес к людям. Недалеко от Петербурга его ограбили и оставили в лесу местные разбойники, но это лишь послужило для него поводом отметить участливость местных властей, которые возместили ему все потери и нашли преступников. Он лишь прокомментировал:

"Иди", сказал я, "к самым неграмотным и жестоким племенам, иди и будь их товарищем, иди и наблюдай человеческие существа во всех стихиях и странах, цивилизованных и диких, принадлежащих любым племенам, нациям и религиям. Учти простоту их нравов, но не пытайся посоревноваться с ними в грубости и невежественности, с которыми столкнет тебя твое путешествие. Презри те случайные обстоятельства, которые так часто отвлекают человечество от его добрых намерений и лишают мир полезных и интересных знаний. Помни, что для истинного изучения человечества нужно изучать человека."

В Великобритании книгу Кокрена встретили со скептицизмом, усомнившись в точности его описания. Одним из заметных критиков, кстати, был известный химик, лорд Хэмфри Дэви, научный руководитель Фарадея. Правда, в двадцатые годы у Дэви что-то случилось с головой, он тогда умудрился поссориться с Фарадеем. Только этим я могу объяснить его придирки к книге Кокрена, потому что она просто замечательна.

Продолжение тут...

Эвпатриды удачи. Рыцари удачи. Джентльмены удачи. Александр Снисаренко

Трилогия Александра Снисаренко об истории мореплавания начиналась бодро. В 1990 году в издательстве "Судостроение" тиражом аж в 104 тысячи штук вышла первая книга, «Эвпатриды удачи. Трагедия античных морей». В 1991 году "Судостроение" напечатало 110 тысяч книг второй части, «Рыцари удачи. Хроники европейских морей». Помню, я еще тогда проглотил обе части одну за другой и начал ждать обещанного завершения трилогии. Ждать пришлось долго. «Джентльмены удачи. Адмиралы чужих морей» вышли в свет в 1997 году, но тираж был таков, что хочется спрятать лицо в ладони и горько качать головой — 5 (пять) тысяч экземпляров. Вот по этой причине я не только не смог тогда купить и прочитать третью часть, но до прошлого года вообще полагал, что Александру Борисовичу так и не удалось закончить цикл. В прошлом году на день рождения эту книгу подарил мне Дима Ермолаев. Он тоже очень любил первые две книжки...

Наверное, точнее будет назвать это не историей мореплавания, как я сказал, а историей кораблей. Но не простой, а в контексте истории пиратства. Но и это не все. Автор не раз цитирует Гёте: «Война, торговля и пиратство — три вида сущности одной». И поэтому корабли, о которых пишет Снисаренко, были не только пиратскими, но и торговыми, и военными. Но в конце концов, велика ли разница? И корабли были неотличимы, и капитаны. Солдаты воевали с пиратами, купцы торговали с теми и другими... Но зато и те, и другие, и третьи были мореплавателями и первооткрывателями, поэтому самое интересное в книге — история географических открытий во все три эпохи.

«Эвпатридам удачи» я во многом обязан интересом к истории Древнего мира. Все-таки не зря говорят, что море не разъединяло народы, а объединяло их. В учебниках история Греции выглядит оторванной от истории Египта, а Египет почти не связан с Римом. А вот у Снисаренко получилась единая история Средиземноморья, где события, описанные в разных главах учебниках, выстраиваются, наконец, в одну последовательность, начинающуся в четвертом тысячелетии до нашей эры в Египте, и тянущуюся до второго века нашей эры в Средиземном и Черном морях. «Рыцари удачи», естественно, продолжают историю с Византии третьего века, переходят к норманнам, арабским пиратам, испанцам, португальцам и доводят события до Колумба. Ну, а «Джентльмены удачи» — классическая эпоха пиратства! Испанцы, англичане, голландцы, сарацины, французы. А еще русские. Правда, в пиратском бизнесе мы тогда не блеснули, но момент превращения сухопутной державы в морску в книге отмечен, любимые русские типы судов тоже перечислены.

Типы судов, кстати, составляют предмет особого интереса автора. Он обожает перечислять названия разных типов судов у разных народов, сопоставляя их и производя одно от другого, сравнивая количество мачт, стеньг, парусов и рей самых разных видов. Надо, кстати, обратить внимание на необычный вид оглавления этих книг. Вместо стандартных глав они разбиты на главы двух разных типов, которые называются по-разному. Например, в первом томе главы, посвященные морской истории, называются эписодии, а главы о типах кораблей — стасимы. Во книге о средневековье первый тип глав называется хроники, а второй — схолии. И, наконец, в третьей книге это, соответственно, круги и фрагментарии.

Вот так выглядит типичный фрагментарий:

В древности нередко название типа судна происходило от названия того народа, где это судно заимствовалось. Хрестоматийный пример — либурна, заимствованная римлянами на Либурнийском побережье Далматии, населенном племенем либурнов. Быть может, этот обычай сыграл каким-то образом свою роль и при «крещении» галеры («гребное судно галлов» или галатов, обитавших в Малой Азии): во всяком случае, так могло быть. Могло быть и то, что гатами назвали нефы в честь аквитанского племени гатов, населявшего берега Гаронны в районе французского города Аген.

Но если применительно к галере и гату об этом можно всерьез поспорить и выдвинуть иные этимологические версии, то более, то менее правдоподобные, то слово «бриг», как и «либурна», допускает лишь единственное толкование, ибо во всех языках оно стоит особняком. И его несомненно следует связать с пиратским племенем бригов, обосновавшихся на островах, получивших имя Бригеидских (ныне Далматинские), или с морским племенем бригантов (бригантиев), чьим основным местообитанием в I-II веках были Шотландия (район города Йорк) и юго-восточная Ирландия (провинция Вексфорд). Греческий географ Страбон, правда столетием раньше, отличает фракийских бригов (или бригийцев, фригийцев) от германских бригантиев, но, думается, делает это напрасно. К тому же он неправильно называет кельтское племя германским: brigh на кельтском — «сила», а briga — собрание людей, то есть, народ, племя. Миграция бригов на восток и превращение их в бригантов отмечено во многих названиях городов Европы: Бригетио (ныне Сёнь, Венгрия), Бригантия, или Бригобанна (Брегенц в Австрии), Бригантио и Бригиозий (Бриансон и район Лиможа во Франции), Бригетий, Бригантий и Бригантий Флавия (Браганса, Ла-Корунья и Бетансос в Испании)...

Голова не кружится? А это только затравка. Вот рассказ о типах судов, распространенных в Голландии:

В этой же шеренге стоят голландские биландер, блазер, бомме, боттер, буер, дамлупер, тьялк, флибот, хенгст, хой, шмака. Почти все они произошли от эвера и имели сходное назначение. Голландцы объединяли их собирательным названием «поон», по типу одноименного судна. Эти кораблики могли быть полуторамачтовыми (бомме) или двухмачтовыми (биландер, шмака, а позднее, примерно с 1560 года, и буер, и блазер), но это, скорее, исключение: остальные типы судов этой группы имели одну мачту (иногда заваливаемую, как у дамлупера), причем только боттер имел прямую (рейковую) парусную оснастку, прочие — шпринтовую (гафельную), а биландер совмещал оба ее вида (трапециевидный парус на его второй мачте тоже назывался биландером). По назначению это были в основном рыболовные суда (блазер, бомме, боттер), чисто грузовые (биландер, часто использовавшийся как угольщик), транспортно-пассажирские (дамлупер), грузопассажирские (хой и хенгст, перевозивший и пассажиров). Тьялк и шмака — многоцелевого назначения, их можно было увидать в военных флотах вместе с буерами и флиботами, участвовавшими в войне 1588 года против испанцев.

Уфф... А вот и родные названия:

Плыли вверх-вниз по Волге плоскодонные и плосконосые бударки с одной или двумя мачтами — не редкостью было повстречать их и на Каспии. Как и грузовую одномачтовую или двухмачтовую асламку десяти-двенадцатиметровой длины — с огромным прямоугольным парусом, транцевой кормой и очень наклонным форштевнем. Сновали маленькие парусно-гребные шитики с прямоугольным парусом и нерусским названием «киржим». Важно проплывали неповоротливые, грузные транспортные «коренные», заглядывавшие и в Оку. Рядом с ними витязями выглядели нижневолжские двухмачтовые енотаевки до пятнадцати метров длиной, степенно несли гафельный парус на задней мачте и прямой на передней, более низкой мачте почти в центре палубы. Наклонный форштевень (до сорока пяти градусов) и отвесный ахтерштевень придавали енотаевке сходство с асламкой или дощаником, а также с лодками остяков. Тяжело разрезали волжскую воду большие грузовые межеумки с обширным рейковым парусом и мокшаны, заходившие в Волгу с Оки, а туда — с реки Мокши...

На Днепре — совсем иная картина. Заходили в него с Черного моря парусные дощаники, часто служившие жильем своим хозяевам. Развозила грузы одномачтовая тыквинка с узким прямоугольным парусом, заходила она и в Дон, и в Буг, и в речки поменьше. Рядом с ней великаном казался двадцатиметровый байкак, имевший парусную оснастку любого вида и руловое весло... Байкак нередко путают в плававшими здесь же, между Смоленском и Оршей, байдаками, или берлинами, берлинками, известными также на Одере и Висле.

Честно говоря, обилие этих наименований заставляет засомневаться в том, что они действительно относятся к разным типам судов, которые действительно можно отличить друг от друга по формальным признакам. Даже если забыть о всех этих местных названиях мелких лодочек и остановиться на больших морских судах, Снисаренко, кажется, зря придает значение мелким различиям, вроде:

К галеонам были очень близки по своим параметрам галеасы, по-прежнему особенно распространенные в Средиземноморье. Их длина достигала восьмидесяти метров, а ширина шестнадцати, но внешне они напоминают то арабское дау, то ускиеру, то даже средневековый флейт. Хотя чаще современники путали их с галеонами, а иногда — с большими каракками. Те же три мачты с латинскими реями. Те же пропорции и размеры. Те же гребцы в дополнение к парусу и блинду под бушпритом — на галеасе их было до полусотни, как на античной пентеконтере. Но есть и существенные отличия — надстройки в носу и корме, более высокие борта.

А между прочим, на русском военном флоте выделяли всего несколько типов судов: линейные корабли, фрегаты, корветы, кажется, бриги и всякую мелочь, вроде посыльных авизо. Но это может быть результатом поздней унификации. А вот Сергей Махов (он же George Rook) в статье о классификации парусных судов пишет, что по парусному вооружению суда делятся только на корабли (фрегаты), барки, барки, бриги, шхуны, полутора- и одномачтовые суда. А «все эти гукоры, паташи, тьялки, шебеки и т.д. - это либо местные названия, либо корабли по форме корпуса или носа». Правда, он тоже потом уточняет, что это верно для позднего периода.

Впрочем, не хочу пугать потенциальных читателей этой развесистой терминологией. Все эти схолии и фрагментарии занимают меньшую часть книги. Бо´льшая же ее часть — это просто морская история. Морская война, морская торговля и морское же пиратство. И все эти люди без устали открывали новые земли и моря, вот это то, за что я так крепко люблю эти книги. Есть у меня еще один похожий труд на книжной полке — три тома из пятитомника Иосифа Петровича Магидовича, написанного совместно с его сыном, Вадимом Иосифовичем Магидовичем, «Очерки по истории географических открытий». Я просто обожаю открыть эти книги на любой странице и читать — там обязательно окажется какая-нибудь история о путешествии совершенно безумной храбрости. Я ужасно жалею, что четвертый и пятый тома Магидовичей у меня только в электронном виде — их трудно открыть на случайной странице. Но все-таки их «Очерки» написаны не очень-то художественно, они довольно сухо перечисляют координаты и географические названия, неохотно отвлекаясь на подробности — процесс организации экспедиций, впечатления путешественников и прочие несущественные мелочи. Зато у Снисаренко таких мелочей — вагон и маленькая тележка. Он, например, подшучивает над мореплавательскими талантами испанских конкистадоров:

Вообще-то, назвать конкистадоров моряками-профессионалами трудно. Несмотря на свои прирожденные пиратские наклонности, они то и дело попадают в нелепые или комичные ситуации. То они по примеру индейцев спешно обдирают кору с деревьев, размягчают ее, смешивают с травой и замазывают ею щели в суденышках, предназначенных к выходу в море, не успевшее еще успокоиться после шторма. То противный ветер буквально сдувает их с курса и вынуждает искать спасения на якоре у берега. То главный кормчий флота никак не может припомнить, где он что-то открыл в прошлом году, потому что у него нет карт, а может быть и есть, но он забыл нанести на них это свое "что-то". То прекрасное с виду судно внезапно дает такую течь, что два насоса не в состоянии навести порядок в трюме.

Или рассказывает интереснейшую историю Даниэля Дефо

В 1724 году в Лондоне вышел пухлый том под многообещающим названием — «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами, а также их нравы, их порядки, их вожаки с самого начала пиратства и их появления на острове Провидения до сих времен». Четыре года спустя за первым томом последовал второй, не менее объемистый. Автор — некий капитан Чарлз Джонсон. Кладезь фактологического материала! Из этого кладезя, к сожалению, щедро черпают и по сей день.

К сожалению: потому что капитан Чарлз Джонсон — такой же миф, как большинство его персонажей. Лишь в нашем столетии было замечено поразительное стилистическое сходство его «Всеобщей истории пиратства», явно не случайное, с некоторыми другими сочинениями, тоже вышедшими в Лондоне примерно в это же время. Например, с анонимным сатирическим трактатом 1702 года «Наикратчайший способ расправы с диссидентами». Или с «Беспристрастной историей царя Петра Алексеевича», тоже анонимной. Или с «Записками кавалера», повествующими о гражданской войне англичан в 1630-х годах и написанными в 1720 году.

Авторство этих сочинений сомнений не вызывало. За трактат о диссидентах был приговорен к позорному столбу малоизвестный тогда житель Лондона Даниэль Дефо — человек, возводивший свою родословную к Уолтеру Рейли и поставивший себе целью писать так, чтобы его сочинения были «правдивее правды». Довольно скоро был установлен и автор истории Петра I — все тот же Даниэль Дефо. С «Записками кавалер», кажется, первым разобрался Карл Маркс — до этого к ним обращались как к мемуарам очевидца. Опять Дефо. «Правдивее правды» были изложены этим мистификатором и прославившие его приключения Робинзона Крузо, «написанные им самим». Здесь ,кстати, не раз выступают на сцену пираты, причем эпизоды эти сочинены со знанием дела: Дефо сам в молодости попал ненадолго в руки алжирских пиратов в устье Темзы, когда держал путь в Роттердам. Не менее достоверно придумал Дефо «автобиографию» Молль Флендерс, пиратского капитана Синглтона (такой же романизированный пират Джон Эйвери, как капитан Блад — Морган), полковника Джека, мемуары «счастливой куртизанки» Роксаны.

Дефо вообще питал непреодолимое пристрастие к монументальным «историям». Между выходом первого и второго томов «Всеобщей истории пиратства», за каких-то четыре года, он успевает попутно сочинить «Политическую историю Дьявола, древнюю и современную», «Систему магии, или Историю искусства чернокнижия», «Исследование истории и подлинности привидений».

Органично и естественно вписывается в этот ряд и двухтомник «Чарлза Джонсона», со страниц которого сразу же после опубликования пошли гулять по свету его первонажи, вымышленные наравне с подлинными. Оттуда черпали свои сюжеты Эдгар По и Вашингтон Ирвинг, Роберт Стивенсон и Артур Конан Дойл, Райдер Хаггард и Рафаэль Сабатини, капитан Мариэтт и Фенимор Купер, Висенте Рива Паласио и Джон Стейнбек.

Ничуть не менее интересна подлинная история капитана Кидда или выяснение личности автора куда более достоверного труда по истории пиратства А. О. Эксквемелина. Потрясающая история плаваний поморов, которые в еще шестнадцатом веке спокойно плавали по Северному Ледовитому океану, торгуя с зауральскими народами. А слышали ли вы о том, что Джон Байрон, дед знаменитого поэта, участвовал в Семилетней войне в качестве командира линейного корабля? А после окончания войны его отправили искать новые земли на юге Атлантики и в Тихом океане. Он совершил тогда кругосветное плавание, поставив сразу несколько рекордов: скорости, закончив кругосветку за 22 месяца, минимальные потери среди экипажа и лучшее состояние судна, которое сразу было готово выйти в новое плавание.

А напоследок — маленький шикарный исторический анекдот. Как известно, экспедиция Жана Франсуа де Гало Лаперуза отправилась в 1785 году из Франции на фрегатах «Буссоль» и «Астролябия» и бесследно исчезла где-то в Тихом океане. Так вот...

Команды обоих фрегатов насчитывали двести двадцать три человека, и это были лучшие моряки, каких только можно было сыскать в портовых городах Франции. На борту обоих кораблей были и практиканты -- ученики Парижской военной школы. Списки экипажей просмотрел сам Людовик, но при их перебеливании после уточнений и изменений по недосмотру писаря из них исчезла фамилия одного из практикантов -- это был никому неизвестный Наполеон Бонапарт. Знал бы Людовик, во что ему обойдется невнимательность клерка!