Голос Лема

Я уж начал было думать, что я разлюбил фантастику, что стал слишком стар для нее. Или она просто испортилась в последние десятилетия. За что ни возьмусь, скукотища страшная. Но вот попался мне этот польский сборник, и я понял, что нет, вкус к хорошей фантастике во мне еще теплится. «Голос Лема» — подборка рассказов и повестей, связанных с творчеством Станислава Лема. Связанных либо сюжетом (реже), либо просто общим ходом мысли (чаще). Отдаленно это похоже по идее на наши «Миры братьев Стругацких», но мне показалось, что поляки подошли к делу основательнее. Наши писатели, писавшие продолжения произведений Стругацких, почему-то считали хорошим тоном вывернуть исходное произведение наизнанку, так, что черное стало белым, а белое черным. Поляки, увы, больше любят Лема, чем мы — Стругацких. Для них оказалось важнее продолжить мысль пана Станислава, чем по-своему ее интерпретировать.

Из предисловия Яцека Дукая я так понял, что отношение к Лему в Польше тоже уже не восторженное: Но после 1989-го все изменилось: он стал лишь одной из тысяч звезд на небосклоне. Сейчас можно сызмальства зачитываться фантастикой, считать себя ее знатоком, ее преданным фанатом — а Лема вообще не читать или, прочитав одну-другую его книгу, сознательно отринуть их, как литературу неинтересную и несущественную; и не испытывать из-за этого ни малейшего дискомфорта при культурном обмене, при разговорах с другими читателями, при попытках понять современное творчество. Причинами Дукай называет, во-первых, то, что Лема включили в школьную программу (в начальной школе читают «Сказки роботов», потом — рассказы о Пирксе), а во-вторых, специфический язык Лема:

Вот и еще одно неожиданное препятствие — язык Лема: специфичный, разухабистый довоенный польский, сплетающий воедино техницизмы и чудесные резиновые неологизмы, юмористическую эквилибристику и пресные архаизмы: послойно, как в торте, этаж за этажом — для читателя XXI века он стал настолько же чуждым, как и польский Мицкевича. Ведь трудность чтения «Пана Тадеуша» заключается не в головоломных интеллектуальных вопросах, которые ставит эта литовская эпопея, а в непонимании текста на базовом уровне — его слов и предложений. Язык Лема, с этой точки зрения, постепенно с течением времени становился все более герметичным, уже поздняя эссеистика Лема возвела непреодолимо высокий барьер для потребителей культуры супермаркетов

Стругацких тоже молодежь перестала любить, хотя и по другим, как мне кажется, причинам. Но результат тот же:

Но в целом демаркационная линия прошла по 1989 году: кто успел войти в мир НФ раньше, тот с большой вероятностью «заразился Лемом». Тогда Лем и вправду был своеобразным Солнцем фантастической литературы: тем паче в 1970-х. Но после 1989-го все изменилось: он стал лишь одной из тысяч звезд на небосклоне. Сейчас можно сызмальства зачитываться фантастикой, считать себя ее знатоком, ее преданным фанатом — а Лема вообще не читать или, прочитав одну-другую его книгу, сознательно отринуть их, как литературу неинтересную и несущественную; и не испытывать из-за этого ни малейшего дискомфорта при культурном обмене, при разговорах с другими читателями, при попытках понять современное творчество.

Что было бы невозможно в случае аналогичного игнорирования, например, творчества Толкина. Даже если кто-то Толкина люто ненавидит, он вынужден ориентироваться в его произведениях, чтобы осмысленно участвовать в беседах о современной культуре, причем даже и не завязанных всецело на фантастику. В этом смысле творчество Лема может показаться литературным тупиком. Сколько вышло книжек, фильмов, игр, для полноценного восприятия которых необходимо чтение Лема? Их единицы, и они далеко не самые удачные.

Нынешние лемофилы представляют собой нечто вроде полутайного масонского братства, освященного НФ, узнавая друг друга по криптоцитатам, сладостно архаической терминологии («фантоматика», «интеллектроника») и характерному рефлексу отслеживания генеалогии идеи: «Об этом Лем уже писал здесь и здесь!» Остальные леминговски кивают: да-да, Лем это предвидел, а Достоевский — загадочная русская душа.

Как остановить такой тренд? Как удачно развернуть читателя к Лему?

Полагаю, одним из вариантов может стать именно такой литературный «альбом каверов». В истории музыки новые поколения часто открывали классику, услышав ее произведения в исполнении ровесников. И лишь затем они по собственной воле приходили к оригиналам.

Со Стругацкими аналогичный «альбом каверов» не только не помог, но как бы не сработал в обратную сторону. А что с Лемом?

Зоология и моя жизнь в ней. Евгений Николаевич Панов

Давно я не читал ничего про зверьков. Дай, думаю, возьму эту книжку. Вроде и воспоминания, но и про зоологию тоже, и то, и другое я люблю. Вот тут я и влип. С самого начала автор (доктор наук, между прочим, академик и лауреат госпремии РФ) дает понять, что никакой лирики-романтики не потерпит:

Никакого иного чувства, кроме негодования, у профессионала-зоолога не могут вызвать фильмы, которые фабрикуются следующим образом. Сначала какой-нибудь дилетант-недоучка пишет сценарий, в котором рассказывается, якобы, о судьбе конкретной особи, семьи или группы животных определенного вида. Затем, другой подобный же несостоявшийся зоолог кромсает километры документальных фильмов, снятых годами, и выбирает из них эпизоды, подходящие к канве сценария. Во всех них нам показывают, как будто, одних и тех же животных, терпящих постоянные опасности и чудом избегающих их. Все это сдобрено домыслами о том, что эти персонажи «думают» в тот или иной момент. Текст насыщен такими пустыми фразами как, например, «Хищнику нужно подобраться как можно ближе к добыче». И, наконец, подобного рода стряпня попадает в руки переводчика, который зачастую не вполне знаком не только с научной терминологией, но часто – и с родным языком. Ясно, что во всем этом нет ни капли научной правды.

И даже моему любимому Джеральду Дарреллу досталось персонально:

Должен признаться, что я сам не являюсь поклонником этого автора, во многом по тем же причинам, по которым не испытываю острого интереса к телефильмам о животных. В развлекательности ни Дарреллу, ни «Живой природе» отказать, разумеется, невозможно. Но мне как человеку, посвятившему свою жизнь зоологии, хочется узнать из книг названного автора не только о том, как поймать то или другое животное, и о его поведении при содержании в клетке, но также – о своеобразии и уникальности образа жизни данного вида в естественных условиях. Что же касается телепередач, о которых идет речь, то большинство из них идут в клиповом режиме. Видеоэпизоды обычно столь коротки, что у диктора попросту нет времени вдаваться в подробности в комментариях к происходящему на экране. А логика объяснений в такой ситуации может быть только предельно упрощенной. Текстовое сопровождение к фильмам, транслируемым по каналу «The Animal Planet», подчас настолько убого и насыщено, к тому же, фактическими ошибками, что возникает острое желание отключить звук.

А правильная научно-популярная литература должна быть такой:

Совершенная строгость. Григорий Перельман: гений и задача тысячелетия. Мария Гессен

Не дочитал. Хотелось почитать что-то математическое, но эта книга к математике отношения не имеет. Я вообще не понимаю, откуда взялась эта книга и в чем смысл ее написания. Математики в ней нет, потому что автор не математик. Правда, автор и не психиатр и даже не психолог, но на каком-то основании считает себя вправе ставить диагноз синдром Аспергера. Автор, как вы понимаете, и не педагог, но очень самоуверенно обсуждает проблемы воспитания одаренных детей. Зато автор, несомненно, журналист, ибо только журналист может писать книгу о человеке, ни разу с ним не поговорив и не встретившись.

Если вам интересна математика, читайте книги, написанные математиками. Если вам интересна история Перельмана, читайте то, что пишут люди, с ним знакомые. Вот, например, прекрасное, очень глубокое интервью с Сергеем Рукшиным, преподавателем математического кружка, в котором начинал заниматься математикой Перельман:

Дорога в математику. Первая часть: о математическом центре Рукшина, о педагогике и о дополнительном образовании.

Григорий Перельман и другие ученики Вторая часть: о Григории Яковлевиче Перельмане, о международном математическом сообществе и чуть-чуть о книге Марии Гессен: На мой взгляд, это отвратительная стряпня, которая подгонялась под заранее выстроенную Машей гипотезу, а дальше обтесывалась. Это правда, которую насиловали до тех пор, пока она не сказала, что согласится со всем, лишь бы ее оставили в покое.

Все еще хочется почитать что-то математическое.

Антикварий. Вальтер Скотт

Один из моих любимых романов Вальтера Скотта, несмотря на всех Айвенгов и Роб Роев. Или, точнее говоря, наравне с ними. Говорят, что и у самого Скотта это был один из любимых его романов. Это всего третий роман, написанный Вальтером Скоттом в 1816 году (первые два — «Уэверли» и «Гай Мэннеринг»), но написан он мастерски. Насколько я знаю, Скотта в нынешней Великобритании не очень-то ценят, предпочитая Диккенса и Джейн Остен, но как раз «Антикварий» показался мне очень диккенсовским романом. В отличие от поздних романов Скотта, тут события происходят в начале девятнадцатого века, но главные действующие лица — историки, а исторические события играют свою роль в сюжете:

Особое значение в романе обрела тема старины, что и подчеркнуто в самом заглавии. Как уже отмечалось, почти все персонажи романа так или иначе помешаны на старине. Они ищут в прошлом объяснения и оправдания нынешнего положения вещей, прежде всего — своего собственного положения, которое они стремятся укрепить или улучшить. Кто ищет старинные клады в надежде на сказочное обогащение, кто — предания, подтверждающие или, напротив, опровергающие различные семейные тайны, кто просто хочет сказать: как было, так и будет. Есть и мошенники, наживающиеся на интересе к старине людей, одновременно корыстных и простодушных.

Как это нередко бывает у Диккенса (но нечасто у Скотта), у многих действующих лиц говорящие имена: судебный исполнитель Суипклин, ученый Драйэздаст, почтальон мистер Мейлсеттер. Обычно такие имена мне не нравятся, очень уж искусственно они звучат, но на фоне других героев «Антиквария» — Монкбарнса, Маклбекита, О'Фаулсхью, Охилтри, Дюстерзивеля — они звучат заурядно. Характеры персонажей так же причудливы, как их имена. Как отметил сэр Вальтер (см. цитату выше), почти все они помешаны на старине. Добавлю, что остальные помешаны на чем-то другом. Кто-то ищет сокровища, кто-то сражается с тюленями, а старый Эди Охилтри — лицензированный нищий, который отказывается от изрядной суммы денег, лишь бы иметь возможность бродяжничать и дальше. Это, конечно, не говоря уж о влюбленных, которые помешаны друг на друге. Все эти люди изъясняются очаровательно многословно, цитируя забытых поэтов к месту и не к месту, но всегда с юмором:

Дорога на океан. Леонид Максимович Леонов

Не так давно я где-то прочитал, что «Дорога на океан» Леонида Леонова была одним из источников идей и вдохновения для Ефремова и Стругацких. В тексте романа Леонова, рассказывал забытый мной автор, главы, описывающие тридцатые годы, чередуются с главами, заглядывающими в социалистическую утопию. А я совсем недавно перечитал «Час быка» и, конечно, мне захотелось заглянуть в утопию Леонова. Действительно, главному герою Курилову всегда хотелось явственно представить себе ту далекую путеводную точку, куда двигалась его партия. Это был единственный способ куриловского отдыха. Курилов и автор вдвоем совершают путешествие по миру будущего, строя его в своем воображении.

Мы исходили много побережий в поисках места для главной из четырех столиц нового мира. Мы поместили ее под Шанхаем, невдалеке от места двух последних поединков. Исторически и географически это был величайший перекресток земли. Этот город мы назвали безыменно, Океаном, потому что в пространном этом имени заключено материнское понятие в отношении всякого ранга морей, в свою очередь соединенных братскими узами каналов и рек... Неоднократно, смешными провинциалами, мы посещали это место. Мы поселились во временной рыбацкой сторожке на берегу, но адрес наш звучал романтично и гордо: «Океан, Большая Набережная, 1035».

...

И хотя беспредельно время будущего, мы успевали только полистать это великолепное переиздание мира, исправленное и дополненное человеческим гением

...

Итак, мы старались побывать везде. Мы присутствовали при пуске монументальных гидростанций, и утро, например, когда воды средиземноморской плотины, вскипая и беснуясь, рухнули в Среднюю Сахару и на турбины, сохранится в моей памяти, как величайшее торжество разума и человека, не заключенного в тюремные границы древних государств; мы обошли арктические захолустья и ели виноград, выращенный на семидесятой параллели,— он годился и для вина; мы познакомились с новейшим способом кольцевания электростанций: хевисайдовский слой служил им громадным бассейном энергии, откуда и высасывали ее по потребностям промышленные предприятия земли; мы посещали удивительные комплексные комбинаты, где все изготовлялось из всего, потому что едино вещество материи и все находится везде. Мы спрашивали, сколько это стоит, и нам отвечали, что это не имеет экономического значения; мы добивались, как все это устроено, и я рад, что моя техническая неосведомленность освобождает меня от необходимости приводить чертежи и цифры.

Лолита, Владимир Набоков. Lolita, Vladimir Nabokov. Ключи к "Лолите", Карл Проффер

«Лолита» — книга очень необычная. В мире очень немного книг, написанных одним человеком на двух языках сразу. Многие авторы писали книги на неродных языках. Джозеф Конрад, Милан Кундера, Фазиль Искандер, последний нобелевский лауреат Ишигуро Кадзуо, множество советских писателей, писавших по-русски, множество иммигрантов в США, перешедших на английский и так далее. Некоторые писали и на родном языке, и на иностранном, но в большинстве случаев каждая книга была написана только на одном языке, как, скажем, у Чингиза Айтматова или Хорхе Семпруна. И лишь очень немногие умудрялись написать книгу на одном языке, и потом перевести ее на другой.

У меня ушло немало времени, чтобы найти таких писателей и такие книги. Вот тут упоминают Сэмюэля Беккета, Нгуги ва Тхионго, Жуана Рибейру, Поля Верхегена и Рабиндраната Тагора. Впрочем, Тагора надо вынести за скобки, как и прочих поэтов. У поэзии свои законы. В этой статье называют еще Керуака:

One such writer was Jack Kerouac, the much acclaimed author of On the Road. Kerouac's first language, and only language until age six, was French. He came from a French Canadian family that emigrated to Lowell, Massachusetts, and with whom he spoke the Quebec French variety, joual. His manuscript, Sur le Chemin, was written shortly after his 1951 best seller (it is in fact a different story). It was never published in French but Kerouac did translate it into English as Old Bull in the Bowery. The original French version was only discovered in 2008.

Вот тут пишут, что самопереводы делал и любимый мной Ромен Гари:

Его родным языком был русский, затем он перешел на польский, большинство книг написал на французском, шесть романов – на английском, а затем сам же перевел их на французский.

Вот только какие из них он написал по английски? Я пока нашел вот что:

В 1960 г. вышел роман «La Promesse de l’aube». Одновременно Р. Гари написал на английском языке сценарий романа «Talent Scout», героиня которого походит на его вторую жену, Дж. Сиберг, и роман «Johnnie Cœur», сатирическое произведение о Западе. Необходимо отметить, что оба произведения вышли на английском языке в переводе некоего Джона Маркама Бича (Jonh Markham Beach). Малоизвестен тот факт, что переводы были сделаны самим Р. Гари.

Еще несколько авторов-самопереводчиков я нашел в Википедии и в этой статье. По большей части они мне неизвестны, а из известных там названы Хорхе Луис Борхес, Итало Кальвино, Луиджи Пиранделло и Карло Гольдони. К сожалению, там нет названий книг и я не смог убедиться в том, что они действительно переводили свои книги.

Так вот, возвращаясь к «Лолите».

Немного фантастики: Крапивин, Мартынов, Саймак и еще чуть-чуть

Гость из бездны. Георгий Мартынов
Топот шахматных лошадок, Крик петуха, Ампула Грина, Кораблики или Помоги мне в пути. Владислав Крапивин
Фото битвы при Марафоне. Клиффорд Саймак
Фантастические изобретения (Сборник научно-фантастических рассказов)

Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья. Николай Борисов

«Посмотри на русского человека; найдешь его задумчива».
— Александр Николаевич Радищев, Путешествие из Петербурга в Москву, 1790

Николай Сергеевич Борисов — профессор МГУ, заведующий кафедрой со смешным названием «кафедра истории России до начала XIX века» и довольно известный популяризатор русской истории. Он написал несколько учебников и учебных курсов, несколько книг для серии ЖЗЛ и еще много чего, в том числе и две книги из серии «Повседневная жизнь»: «Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света» и наша нынешняя «Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья».

Эпоха бездорожья для Борисова — понятие не столько хронологическое, сколько метафизическое. Вся история России — эпоха бездорожья. Поэтому книга состоит из двух частей, первая из которых описывает девятнадцатый век и путешествия на разных бричках и тарантасах. Вторая же часть посвящена веку двадцать первому и путешествиям на автомобиле. Автор вспоминает фразу Герцена: «Государственная фура, управляемая им, заехала по ступицу в снег, обледеневшие колеса перестали вертеться; сколько он ни бил своих кляч, фура не шла. Он думал, что поможет делу террором. Писать было запрещено, путешествовать запрещено, можно было думать, и люди стали думать. Мысль русская в эту темную годину страшно развилась…» А отсюда вполне логично следует и переход к современности. Но девятнадцатый век мне симпатичен и интересен, а двадцать первый в ближайшие сто лет вряд ли привлечет мое внимание. Да и автомобиль я считаю символом пошлости и мещанства, потому и ко второй части переходить не стал. Дальше речь у нас пойдет только о первой.

Клуб неисправимых оптимистов. Жан-Мишель Генассия

Об этой книге я упоминал в статье «Книги о Париже».

Где-то в конце пятидесятых-начале шестидесятых в городе Париже живет юный лицеист Мишель. В начале книги ему двенадцать, в конце — кажется, шестнадцать. Времена были очень даже не скучные. В Алжире рушилась французская империя. Среди молодежи начиналась эпидемия рок-н-ролла. Еще был полон сил де Голль, но уже появился Ле Пен. Одной из самых влиятельных партий Франции были коммунисты. Студенты начинали понимать прелесть бунта, вдохновляемые Сартром и Камю. Точнее, Сартром или Камю, потому что сторонники Сартра не выносили поклонников Камю и наоборот. «Я тогда не знал, что между Сартром и Камю следовало выбирать — как между «Реймсом» и парижским «Рейсинг-клубом», «рено» и «пежо», бордо и божоле, русскими и американцами, причем выбор делался раз и навсегда». В один прекрасный день Мишель вдруг выясняет, что в кафе, где он любит играть в настольный футбол, существует шахматный клуб, причем посетителями этого клуба являются среди прочих Жан-Поль Сартр и Жозеф Кессель, еще один знаменитейший писатель тех лет. Мишель повадился в этот клуб и познакомился с его завсегдатаями. Так получилось, что почти все они оказались выходцами из Восточной Европы — из Чехословакии, Венгрии, СССР, Югославии, ГДР и т.д. Был даже один китаец. Не все любили шахматы, но все равно они приходили в клуб, потому там собирались все, кого они знали в Париже. Все эмигранты. «У всех членов клуба много общего. Они бежали из родных стран при драматичных или фантастических обстоятельствах, оставались на Западе во время командировки или дипломатического визита».

Осада, или Шахматы со смертью. Артуро Перес-Реверте

Перес-Реверте пишет довольно неровно. Некоторые его книги мне очень нравятся, такие, как «Учитель фехтования», «Клуб Дюма» или «Хорошие люди». А некоторые — как простывшый обед, съесть можно, но никакого удовольствия. «Осада» — из числа вторых. Действие происходит во времена наполеоновских войн, где-то в 1810-1811 годах, когда французы еще пытались выстроить всю Европу по своему образцу — если вы такие умные, то почему строем не ходите? Следовать их указаниям никто не пожелал, и сразу в нескольких странах началась война. Это был новый тип войны, с которым через год-два познакомилась и Россия — народная партизанская война. Казалось бы, революционная Франция, восставший народ, но именно против высокомерия восставшего французского народа и начали войну другие народы. Одним из первых был испанский. Днем хозяевами почти всей Испании являлись французы, ночами испанские гверильясы наводили страх на французов, а испанское правительство заперлось в неприступной крепости Кадиса на юге страны. Осажденный Кадис пытается делать вид, что жизнь продолжается, что никакой осады нет. Французов держат на расстоянии от городских стен, так что даже их пушки едва-едва в состоянии достать до города. Как ни стараются французские пушкари, которым покровительствует сам Бонапарт, бывший артиллерист, их возможности очень ограничены самой физикой. Только при особо удачном стечении обстоятельств их снаряды перелетают крепостные стены и попадают в город. Им даже не до прицеливания, попасть бы в город.

А в городе происходят странные вещи. Кто-то жестоко убивает молодых девушек. Комиссар полиции, расследующий это дело, вдруг замечает странное обстоятельство. В том месте, где происходит убийство, очень скоро падает французское ядро. Какая тут связь? И как это вообще может быть, если даже сами французы не знают, куда попадет их пушка? Не скажу, что от этой загадки захватывает дух, но для исторического детектива завязка вполне добротная. К сожалению, на завязке все как-то и заканчивается. Ну, то есть, историческая часть переходит в кульминацию при снятии осады и бесславном уходе французов, преследуемых партизанами, а вот в детективной части, как мне показалось, внятного пика сюжета нет, все заканчивается каким-то плавным сдуванием. Но я ведь уже не раз говорил, что детективы не очень люблю, я больше по историческим приключениям. Может, для детективов такое развитие и нормально, не знаю. Но все же в других книгах автору и финалы удавались куда лучше.